Появились удивительные профессии. Необычайное число людей жило посредничеством, возникла малоизвестная доселе профессия «райзе-ра» — человека, скитающегося в поисках заработка и с полицейской точки зрения подозрительного. Дворы больших домов с утра до вечера оглашались всякого рода просьбами, предложениями и музыкой безработных шансонье. Модным инструментом было банджо — ныне уже не такой популярный.
Я корчился со стыда, когда тихо и грустно говорящие люди стучали в дверь и предлагали туалетное мыло, рассказывая при этом свою скорбную интеллигентскую судьбу.
Улицы Желязная, Валицов, Цегляная, Хмельная, переулки северного предместья и Праги кишели проститутками.
В подворотне нашего дома нашли себе прибежище, вернее, отвоевали его при пассивном сопротивлении жильцов, четверо пьяниц-смерт
ников. Смерть, избранная ими, была на редкость отвратительная. Они пили денатурат, пропуская его через вату, подкрашивая чайной эссенцией, что, якобы, должно было ослабить его ядовитую силу. Закусывали ломтиком помидора или лука и потом спали дурманным сном, пуская слюни. И так эти четыре всадника польского Апокалипсиса скатывались в безумие смерти, с каждым днем все больше распухая и обезображиваясь, судьба их была неотвратима, как судьба героев античной трагедии. Потом их стало трое, потом только один, слепой и лиловый.
Мужик, как-то въехавший к нам во двор домика, который мы снимали на лето, и пытавшийся продать связки дров, не умел считать. Он пылал подозрительностью к десятеричной системе и уехал, полный сомнений и терзаний, нахлестывая своего мерина, еле державшегося на ногах. На возу сидел его маленький сын, отупевший от голода и авитаминоза. Пахнуло крепостничеством и беглыми мужиками, бунтовщик Шеля промелькнул с топором. Бедность земли, нужда городов, презрение к людям— такие были те времена.
