Мне остается склонить голову | Названия были странные | Таинство исповеди является очень интересной сферой

«Пилад» поставил мне тогда «четыре», но совершенно отравил удовлетворение. Отношение «Пилада» к латыни как к языку совершенно мертвому особенно жестоко проявлялось, когда мы «проходили» классическую по-ззию. Гекзаметры мастеров слова, тонких художников чувств, необычайных сказочников — тарахтели, как кости, выбрасываемые из могил, а в исполнении «Пилада» и в его манере анализа этих текстов проявлялось равнодушие могильщика. Ущерб, нанесенный им, непоправим. Сейчас латинский язык снова стал для меня непроницаемым, он осел, как плохо вывороченный из земл

и камень. Читая переводы, я понимаю, чего лишился тогда в этих исключительных и неустанных борениях с accuzativum cum infinitivo в бесстрастном, абстрактном препарировании текстов давно умерших гениев. Я бы еще больше навострил мое перо, описывая «Пилада», но его уже нет в живых. Я слышал, что он был сбит над Бременом во время ночного налета английской авиации. Наверняка он был идеальным солдатом Его Королевского Величества, потому что на таких людях держатся империи. Сгорел в ночи... И мне остается склонить голову.

Трое учителей преподавали в моем классе в течение всех лет учения: Любельский, Михайлов и Жулкевский. У Любельского и Михайлова не было прозвищ, зато Жул-кевского мы звали «Утконос», что было нелепо, так как он ничем не напоминал этого столь любопытного австралийского зверька. Прозвище возникло вероятно потому, что у Жулкевского было обыкновение постукивать мелом о доску. Это был молодой, полный мужчина в халате из коричневого подкладочного материала. Преподавал он польский язык и историю отечественной литературы, довольно сложно, но методично. Не скрывал ни левых убеждений, ни своих литературных вкусов, ни критического отношения к навязанной программой «державной» интерпретации явлений родной письменности. Си&лпатии его относились к эпохе Просвещения и рационалистической польской мысли XVI/I и XIX веков, всячески поносил он родимое ретроградство и обскурантизм. Хорошо помню, как мы работали над «Монахомахией», но совершенно не помню, как и когда проходили ««Трилогию» Сенке-вича.