|
— А когда молчишь? — спрашивал я, желая услышать, что по-польски.
На это он не мог ответить.
Мальчик этот принес с собой в серое здание на улице Бема дыхание большого мира. Отец его был, вероятно, маклером, потому что множество разнообразных рекламных проспектов и альбомов со всех концов земного шара то и дело озаряли радугой унылую серость нашего класса. Генрик никогда ничего не заучивал и всегда все знал. Умом он явно превосходил не одного из наших учителей. И был явлением, тревожащим своей отлично-стью. Слишком много знал о мире. Так и остался он гостем для нас, чей мир был ограничен щенсливицкими глиняными карьерами, бабицким леском, Виляновским парком и пригорками Анина. Никто с ним не дружил, из страха перед чем-то чужим не навещал его дома. Нам казалось, что нам нечего ему противопоставить, а ведь противопоставлением его птичьему полету было именно наше укоренение, именно тот ф акт, что щенсливицкие форты были для нас как дом родной, что мы знали, каких червей надо подержать ночь в песке, чтобы они обтерлись, тогда окунь лучше берет, и еще знали, какой камень годится для «шнайдры»... Генрик наверняка мог знать, что праща, которую мы называли «шнайдрой», состоит из двух ремней или шнурков и куска кожи (лучше всего подходили язычки от ботинок) и была еще на вооружении воинов Ксенофонта и Цезаря, это-то он мог и знать, но орудовать такой пращей не умел. Он прибыл из тех краев, где детям покупают воздушных змеев, а мы умели их делать сами и были специалистами в этой отрасли авиации, мы различали их типы (самыми популярными были: баба, ляор и звезда), мы обсуждали их летные качества, знали, когда хвост надо утяжелить, а когда укоротить. Мы часами могли лежать на спине в чахлой траве, покрывающей «Садурку» (нет уже теперь этого пригорка на углу улицы Скерневицкой), и глядеть в небо, следя за полетом змеев, похожих на плавающих рыб. Мы отправляли в небо письма — бумажные фунтики, надетые на шнурок, и они удивительным образом взбегали вверх. Письма не были написаны, но в них содержалась наша тоска по полетам.
|
