Годами я слушал это. Сидел я на одной парте с Бахрахом, а потом с Адамом Альтенбергом. Оба эти парня учились, как и я,— средне. Альтенберг Вениамин и Бахнер были первыми учениками, впрочем, не единственными в нашем классе, с ними конкурировали еще четверо. Подтянутый и не по годам серьезный Вениамин все годы исполнял обязанности председателя самоуправления, и исполнял их хорошо. Бахнер и по наружности и по характеру являлся противоположностью Вениамина: маленький, рыжий, толстый и неряшливый, подверженный взрывам ярости. Великолепно усваивал математику, страстно увлекался историей и, конечно же, играл в шахматы. Обычно он задавал историку щекотливые вопросы, ответом на которые был обычно совет придерживаться материала и предвещание раннего облысения, если Бахнер не перестанет мудрить. Мне кажется, что «Рыжий» и Вениамин были коммунистами, историк догадывался об этом.
Бахнер отличался просто убийственной неловкостью, где дело касалось всякого рода физических упражнений, особенно проявляющейся во время военной подготовки. Наш сержант, по кличке «Помидор», ненавидел толстого интеллектуала и пускал в ход для более яркого выражения своей ненависти весь унтер-офицерский арсенал.
— Допризывник Бахнер...— произносил он тоном, пол^ ным безнадежности.— Ты мне здоровье губишь. Я говорю: «Лечь!» А ты укла-а-а-дываешься. Ты должен плюхнуться, как коровья лепешка, резко и плоско.
И лишь меткая стрельба не позволяла «Помидору» низвести Бахнера на самое дно человечества. Стрелял «Ръ\ж\л\л» со снайперской меткостью..jpg)
Бахрах напоминал румяную и хрустящую утреннюю булочку.
Чесликовский был тот самый святоша, о котором я упоминал. Он неустанно позировал, нарочито подчеркивал «р» и выше всего ставил свое личное обаяние. Юнец этот тяготел к костелу св. Кароля Боромея на Хлодной и там, облаченный в стихарь, переносил служебник, кадил и звонил. Но что-то мне кажется, священником он так и не стал, поскольку очень уж любил «это дело».
Адам Альтенберг был лишен склонности к рефлексии: этот не якшался с космической мечтательностью евреев. Жизнь полыхала в нем, как смолистый огонь. Отношение его к другим было ясным, и такой же ясности он требовал по отношению к себе. Жизнь его была неустанной атакой, никогда он не позволял отбросить себя в отчаяние и пассивность. Вырос он на Мокотове, а, как известно,
