Один только Адам промелькнул в моей жизни. Это было после образования Краевой Рады Народовой. Мы 
расклеивали по городу плакаты, оповещающие об этом. В воротах одного дома на улице Карольковой я раздавал оружие ребятам, охраняющим одну из этих акций.
— Патрон в стволе... На предохранителе,— повторял я каждому, кто подходил.
Третьим подошел Адам. Я узнал его сразу, а он меня нет. После окончания акции я собирал оружие, и когда Адам положил мне в портфель парабеллум, которым я его перед тем снабдил, я спросил его, не напоминаю ли я ему кого-нибудь. Он повернул меня, чтобы приглушенный свет уличного фонаря упал на мое лицо. И завопил:
— «Пончик»! Золст мир зайн...
В течение следующих нескольких минут мы говорили очень быстро и очень много. Ему надо было ехать куда-то далеко к себе, вот-вот должен был наступить комендантский час. Нет, в гетто он не пошел. Был вне его, и это связано с боевыми операциями... Восстание и так далее... А как с лицом? (У Адама было его лицо.) Как-то умудряется. Очень часто приходится стрелять в «шмаль-цовников», то есть шантажистов, и если мне удастся достать хоть немного патронов к маузеру, то хорошо бы оставить для него. Последнее, что испытывают «шмаль-цовники», задерживающие Адама, это удивление. Я не мог поверить, но Адам работал переводчиком на заводе Юнкерса. Наш учитель Любельский, значит, сгодился. Нет, за стенами его не встречал, надо думать, учитель «выбыл из списков» в самом начале.
— «Пончик»... «Пончик»... Где те времена... Ты помнишь «пюнкт факейот»? Помнишь?.. Помнишь?..
Позднее я узнал, что Адам, работая у Юнкерса, как-то «организовал» авиационный пулемет, который нам хорошо послужил на Старом Мясте во время восстания.
Спустя несколько дней после этой встречи Адам попал в случайную перестрелку на Муранове. Долго бились они с полицией. Когда прибыли жандармы, чтобы забрать своих убитых и составить протокол, Адам сидел на табурете в маленьком магазинчике, торговавшем содовой водой, с пулей в животе и умирал.
Спустя какое-то время напротив здания суда на Лешно, за стенами гетто, на фронтоне сгоревшего дома, на длинном стальном канате немцы повесили тела расстрелянных заложников. Они висели в ряд, точно рыбы, нанизанные на шнурок. Среди них был и Адам. Он повис над городом, над границей, отделяющей мир евреев от мира остальных людей.
Один из этих сорока с лишним юнцов промелькнул в моей жизни. И когда он повис, я пошел проститься с ним и в толпе, подгоняемой гестаповцами, прошел вдоль каната, прогибающегося под тяжестью трупов. Так как я не мог его узнать (некоторые из них висели боком или спиной к улице), я прощался взглядом с каждым из висящих ребят, в большинстве своем это были молодые «аковцы», захваченные после большого провала в „общежитии отцов целестинов. Да, слишком уж много было в моей жизни прощаний.
