Среди этих требований было железное правило носить на левом рукаве форменной куртки круглую бляху с 
номером школы, что якобы облегчало опознание учеников, недостойно ведущих себя вне школы. Требование это вызвало протест. Бляхи, крепко пришитые к рукаву, носили только младшеклассники, остальные прикрепляли их булавками, заколками или сажали на кнопки.
У входа в вестибюль наш добрейший швейцар, который по вечерам играл в своей каморке на гобое, стоял рядом с директором Ордынским, инспектором всех школ Купеческого Союза, и дергал за эти злополучные бляхи, проверяя их прочность, пальцы его при этом кровоточили. «Где твой щит?» Вопрос этот, достойный спартанской матроны, наряду с обращением: «Мольодёжь», которым, шепелявя, он начинал свои тронные речи, навсегда связался у меня с массивной фигурой директора.
Во втором полугодии четвертого класса я жил как в сказочном сне. Учение давалось легко. Развеялись мрачные, гнетущие видения мутационного периода. Успокоилось бурление и клокотание крови, осталось терпкое и юное ее кипение. Пробудились неведомые дотоле регистры в гамме чувств. Я заново перечитывал поэзию.
Стихи, читанные раньше по обязанности или ради содержащегося в них анекдота, стали преображаться в моих глазах. Началась переоценка ценностей, впрочем, не первая и не последняя, но впервые осознаваемая. Началось запойное чтение. Я ходил с отцом в «Атенеум» на каждый новый спектакль, а поскольку билеты брали на балкон, то я помню великого актера Ярача только как он выглядел сверху. Совершенно самостоятельно я наткнулся на театр ТККТ, базирующийся в клубе трамвайщиков за депо на Млынарской. И стал поклонником этого театра, дававшего спектакли за восемьдесят грошей.
Под эгидой Ванды Жулкевской, женщины красивой и стройной, как тополь, мы начали репетировать «Смешные жеманницы» Мольера и затем поставили их с немалым успехом на свежевыстроенной школьной сцене, в настоящих декорациях, с настоящим занавесом, костюмами и гримом. Я играл роль субретки, на мне был светлый парик, курчавый, как овечье руно, и соответствующий наряд. Я произносил свои реплики слишком уж басовито для девы и двигался с медвежьей грацией истинного дуболома. Зал реагировал аплодисментами. Роли двух любовников играли Витольд Садовый, ныне профессиональный актер, и один парень из параллельного французского класса, фамилию которого я не помню. Был он начинающим музыкантом—ходил в консерваторию. Свою драгоценную скрипку носил в дорогом футляре.
Между ним и одной из двух довольно красивых барышень, приглашенных из соседней женской гимназии для исполнения роли жеманниц, вспыхнула любовь. Интересно, что этот хрупкий и несколько самовлюбленный юнец выбрал из двух весьма разных по типу красоты и темперамента девушек—черную и пылкую.
