Там помещались солдаты вермахта. Так что внутренность школы соответствовала ее внешнему виду. В подвальных помещениях находился гардероб с железными вешалками. На крюки, которыми они были оснащены, можно было вешать не только мешки с обувкой и одежду, но и свиные туши. У каждого класса был свой зарешеченный бокс, запираемый на засов. Все в целом производило впечатление унылого узилища.
Муштра в школе царила юнкерская — все попарно и все по команде. Страх заполнял коридоры. К учителям здесь обращались «разрешите обратиться», а не «господин профессор», и я заслужил взрыв хохота, когда вначале пользовался заученной формулой, бездумно присвоив этим дрожащим перед увольнением людям гордое звание профессора. Учителя мягко поправляли меня. Среди них особенно мрачным был учитель гимнастики, огромный и костлявый мужчина. Проводя занятия, он никогда не снимал пиджак. Изъяснялся какими-то побуркиваниями, а иногда неожиданно умолкал, и пока мы напряженно ожидали, что он еще буркнет, он стоял неподвижно, вперив мрачный взгляд в девочек в гимнастических костюмах. Особенно угрюмо он вглядывался в красивую и пышноволосую девочку по имени Бася, которую я любил тайной и жаркой любовью. Я ненавидел его. Я мечтал о всех стилетах Италии, о всех шпагах Испании и всех кольтах Техаса, а также о длинном-длинном мушкете. Ребята постарше, особенно второгодники при усах, видя его помрачнение, многозначительно перемигивались и приводили его в чувство покашливанием. Тогда он вновь начинал бурчать.
Эту светловолосую девушку, которая теперь, разумеется, уже немолодая женщина, я встречаю иногда на улице. Она меня не узнает, но я ее помню и узнаю каждый раз, поскольку я ее любил, а она меня нет.
Вторым бичом божьим был учитель по фамилии Немира. Черт его знает, почему именно эту фамилию я запомнил. Он обкладывал нас на каждом уроке отборными ругательствами. Слово «скотина», которым он награждал каждого, кто смел погромче вздохнуть, не сходило у него с уст. Наверное, мы были олицетворением его жизненного краха, вызывающе свежей могилой его мечтаний. И было выше его сил не выказать нам этого — видимо, слишком мелкой души был тот человек.
