|
Но те, кто отдал приказ, отнюдь не имели в виду здоровье людей, речь шла о выражении презрения к ним и о проверке, насколько жители города законопослушны к имеющим быть распоряжениям. «Вы, евреи, и вы, славяне, живете в грязи. Третий рейх вымоет вас перед тем, как зарезать». Законопослушных в связи с этим распоряжением оказалось много, среди них был и я, поскольку у меня не было денег на липовое удостоверение о прохождении дезинфекции. В группе чистюль со мной оказался человек без ноги, с протезом до бедра. Человек этот был еврей. Немец, командующий в бараке, приказал сунуть его протез в вошебойку. Из печи протез вышел совершенно прокопченный, ремни спеклись в твердые узлы и не подходили к культе. Безногий человек этот сидел и твердил:
— Ну где тут может удержаться вошь, в этом металле и коже? Зачем он это сделал?..
Вокруг молчали голые люди, хотя каждый смог бы ему ответить. Угольщик с «Элибора», который приходил сюда мыться бесплатно после работы, человек бывалый, добродушно наставлял его:
— И чего вы с протезом полезли? Надо было на костылях прийти. Сегодня в парилке «Носач» дежурит, это еще тот жандарм-волчище.
— Я привык к протезу,— отвечал человек, которому пришлось отвыкнуть еще от многих вещей, прежде чем он был убит.
Угольщик год спустя тоже, наверное, утратил свое добродушие, поскольку способность уступать преступному абсурду относительна и невероятно растяжима — то, что сейчас кажется заслуживающим сочувствия, завтра становится безразличным. То было еще начало оккупации, первая ее весна. Гетто в Варшаве еще не было. Концепция смертоубийства еще не выкристаллизовалась в своем окончательном облике. Исполнители брали только первые робкие ноты невероятной симфонии.
Это здание навевает на меня грусть, и я приписываю это воспоминаниям вроде только что приведенного, а также и более ранним. Дом этот, большой, серый и грузный, похож на плененного слона. Снаружи и внутри он чем-то напоминал прусские казармы. И был превращен в казармы. Во время войны и Варшавского восстания.
|
