— Откуда вы меня знаете? Черт... Здесь?..
Он взял у меня бумаги, которые я все так же протягивал, а он все смотрел, а мне уже опять все безразлично, я только слышу свой голос издалека:
— Вы были у нас инструктором физического воспитания, в гимназии.
— Это верно... А кто же ты?
Я стою перед ним на ватных ногах в разодранном, изрезанном ножницами мундире, заросший, покрытый грязью, обессилевший и слышу, как я говорю:
— Я «Пончик»... Помните? «Жирный Пончик»...
Судьба учителя Любельского была трагически отличной от судеб остальных моих учителей. Он преподавал немецкий язык и — что, пожалуй, является чем-то невероятным— научил нас ему за четыре года. Это был высокий, костистый, черный человек с буйной седоватой шевелюрой. Глаза его смотрели из-за очков, точно из глубокого колодца, и были окружены синеватой смуглотой. Он много путешествовал по Германии, Шварцвальд исходил пешком, занимался альпинизмом в Альпах, плавал по Рейну, бродил по можжевельникам приморских земель. Знал берлинское наречие и тон этого города, рисованного некогда Гансом Зелле. Университет он окончил, кажется, в Геттингене — ничто немецкое не было ему чуждым. Он был не только преподавателем языка, но и большим другом этой страны и старался нам передать свои знания и дружеское отношение к ней. Он требовал четкого владения языком. От первого до последнего урока в течение четырех лет польское слово редко звучало в классе. Сверхпрограммные собеседования он проводил занимательно и умел втягивать в них учеников. Приносил пластинки с текстами, начитанными хорошими немецкими актерами, чтобы мы исправляли свое произношение. Приносил диапозитивы и проводи.jpg)
л краеведческие беседы, заставлял тем самым и нас рассказывать о своих туристских похождениях, словом, говорили мы обо всем.
Одно было точно: никогда мы не говорили о гитлеровской действительности.
Казарменным духом и коричневым цветом отдавал, не по вине объективных авторов, неплохой в общем-то учебник Девитц и Жултковской. Они заботились об актуальности учебного материала. Вопросы политики обходили, но помещенные фотографии и тексты, с виду невинные, вроде тех, что рассказывали о берлинской Олимпиаде или Arbeitsdienst \ дышали ужасом немецкого безумия. Учитель Любельский молчал. Ни одно слово горечи не срывалось с его губ.
