Я никогда не слышал его голоса | Названия были странные | Таинство исповеди является очень интересной сферой

Отец зашпаклевал щели в полу, покрыл их лаком, отделав под красное дерево, сменил сгнившую доску в клозете — и мы вселились. В конуре посреди двора жили пахнущие псиной собаки, а в одичалом саду целыми днями сновал, точно паук, бесстрастно и терпеливо, горбатый человек. Из мешка, висящего у него на животе, он вытягивал паклю, пятясь по протоптанной дорожке. Вил веревки. Я никогда не слышал его голоса. На первом этаже был установлен бельевой каток, а владелец этого несложного предприятия был еще и портным, и чинил часы. У него была козья бородка, небольшая и неряшливая, и русская жена, которую он никак не мог научить

говорить по-польски. Старуха была глуховата и молчала, чтобы не вызывать сострадания. Отец по воскресеньям обращался к ней с монологами по-п

ольски, она же лишь улыбалась в ответ. В это время уже забылась моя шапка с легавыми ушами и почти императорским инициалом. Я ходил в обычную школу на улице Бема. Сразу же за углом Вольской возвышалось и по сей день возвышается огромное серое здание, вмещавшее сразу несколько школ. Некоторые из них отличались истинно польской привязанностью к мундиру, их ученики носили темно-синие конфедератки, словно ветераны национально-освободительного восстания 1863 года. Я ходил в школу, где форменные фуражки не были приняты. С этим огромным серым зданием я столкнулся потом еще раз — во время оккупации. Немцы поставили тогда во дворе барак, а в нем построили дезинфекционные печи. Из барака шел проход в наши душевые, где теперь мылись люди, вынужденные проходить вошебойку. Пройти сквозь вошебойку обязан был каждый житель Варшавы под угрозой лишения хлебной карточки. Бессмысленность этого предприятия была очевидна для любого, кто не лишен рассудка. Чтобы обезвшивить целый город, необходимо сделать это в течение часа, а затем обеспечить людей мылом и достаточным количеством продовольствия.