Я сдавал его весной | Названия были странные | Таинство исповеди является очень интересной сферой

На упомянутом экзамене в лицей мое образование прервалось на долгие и тяжелые годы. Я сдавал его весной 1939 года.

Доктор Таубеншлаг взвинчивал уровень своей школы и для оправдания своей системы. Он был неумолим в справедливом оперировании материальными стимулами. Успехи в учении имели весьма существенное влияние на размер платы за обучение. Для многих ребят отставание в учебе было равнозначно потере важного жизненного шанса. В нашем классе были и сыновья довольно крупных буржуев, и сыновья ремесленников, и избалованные придурки, и ребята необычайно острого ума из городской бедноты. Я помню, что один из стипендиатов печатал свои труды в математическом ученом журнале, вызывая интерес специалистов в этой области, а сведущие люди знают, что польские математики принадлежали, и по сей день принадлежат, к ведущим в мире. Я думаю, что доктор Таубеншлаг сумел бы сделать крепкой, как горчица, жизнь не одного из тех юнцов, кото

рые ради эмоций становятся взломщиками и убийцами. Впрочем, как знать, справился ли бы он, поскольку многие педагогические функции, которые приходятся на плечи людей, обучающих чужих детей, были бы у него отняты. «Учись — или пропадешь» — такую истину внушали в то, волчье, время. Теперь мы говорим: «Учись — а то ничего не достигнешь» — это звучит куда мягче и куда менее убедительно.

Доктор Таубеншлаг не имел обыкновения грозить, повышать голос, не вводил юнкерской муштры. Во время большой перемены он свистком созывал нас на совещание. Словно волшебная флейта, вел меня этот свисток все четыре года, оставшиеся до войны. Он свистел, вскакивал на стул и, окруженный гурьбой ребят, произносил краткую речь информативного или воспитательного характера, иногда пел. Какое-то время он разучивал со школой гимн научного полуинтерната. Сукенник— талантливый поэт из нашего класса —назвал этот гимн

«пилкой дров», поскольку определения «схематизм» тогда еще не изобрели. В этом скучнейшем хорале говорилось, что «мы трудами изваяем нашу душу, нашу волю». Это отдавало хвастовством и ко всему еще грубо рифмовалось с «нашу школу».