Письмо это мой отец выбросил из поезда, везущего его в Маутхаузен. Добрые и честные люди сохранили листок бумаги, исписанный так хорошо знакомым мне, похожим на ноты почерком, которым теперь уже не живущий человек набросал несколько жестоких в своей простоте фраз.
Рука моя, держащая документы, повисла в воздухе, так как человек в гражданской куртке и русской ушанке-спорил с советским майором — как потом оказалось, комендантом госпиталя. Человек в ушанке говорил по-русски с чисто польской лихостью:
— Товарищ майор! Я тут скрипкой занимаюсь, а эта работа не для меня. Я хирург и хочу работать хирургом. Я вам говорю и говорю, а вы только смеетесь.
Майор посмеивался и успокаивал вольнонаемного, «занимающегося скрипкой» и предъявляющего из-за этого справедливые претензии к начальству, которому не хватало хорошо образованного административного персонала. Потом я имел возможность наблюдать административных тыловых шишек, пристроившихся в госпиталях. Они входили в палату, скрипя хромовыми сапогами, и осведо
млялись:
— Ну как, товарищи? Все в порядке? Жалобы есть?.. Огромный безногий обозник Иванкж как-то не выдержал и гукнул медвежьим басом:
— Чтоб тебя утки обделали, тоже мне товарищ! Пошел к этой самой...
Я возвращаюсь в приемную и вижу себя, стоящего с документами в руке и выслушивающего жалобы человека в ушанке. Сквозь шок, затуманенность и нереальность постепенно, но настойчиво начала пробивать себе дорогу уверенность, что человек в ушанке мне знаком.
— Учитель Гренда? — спросил я и уже вижу его на спортивной площадке, как он судит баскетбольный матч и отчитывает меня за то, что придержал мяч у земли. «Сразу передавай! — кричит он.— Баскетбол — это темп!»
Он отодвинулся вместе со стулом и посмотрел на меня, словно я с того света.
