Но через несколько сот метров Евлогия повторила как бы про себя:
— Цветок, конечно.
Шофер тоже, выждав какое-то время, повторил:
— Растение.— И на такой скорости очертил круг на площадке перед музеем, что пассажирки чуть не вылетели из машины.
— Девушка, — сказал он,—слава господу богу, что я успел женить сына. А то ведь, неровен час, могла бы ты снохой моей стать. Мигом спровадила бы меня в могилу.
— Цветок,— очень серьезно сказала Евлогия, и все трое громко рассмеялись.
— Святых отцов дочка, верно?—спросил шофер.—Правду говорят — яблоко от яблони!.. Ну, счастливо, в другой раз заплатишь.— И уехал, махнув рукой.
Они вышли за село. В речушке плескалась стая гусей, высоко в небе кружил ястреб. Евлогия предложила подняться к капищу.
— Мне ужасно правятся языческие обычаи — дико, но честно! Если встречу язычника, непременно выйду за него замуж, не веришь? Нет, серьезно, для меня главное — чтобы в человеке не было фальши.
— А если твой язычник захочет принести тебя в жертву?
- Ну и что? Куда хуже, если человек расточает клятвы, а потом с глаз долой — из сердца вон... Мама родная, какая здесь красота!
Они стояли на зеленой полянке и благоговейно смотрели на открывшуюся перед ними картину.
Диманка вернулась домой в полном изнеможении. Нелегко было карабкаться по крутым тропам к капищу, продираясь сквозь густые заросли кустарника следом за ловкой, как козочка, Евлогией. Диманка опустилась на диван, расслабилась и долго лежала так в омывающей ее тишине, словно в бассейне с прохладной чистой водой. И задремала.
Разбудил ее щелкнувший замок входной двери. Она поняла, что это Тих, но не нашла в себе сил подняться.
— А, ты здесь?—удивился он, видя, что она лежит в темноте.— Уж не заболела ли?
— Я очень устала... Ты только сейчас с работы?
— Странно, раньше ты так не спрашивала. Нет, не с работы.
— От дяди Стоила?
Он опять удивился.
— Откуда ты знаешь?
— Во всяком случае, не от тебя.
Константин заходил взад-вперед по комнате. Диманка вглядывалась в его фигуру, походку, выражение лица так, словно увидела его после долгой разлуки.
— Я собирался тебе рассказать... Немного погодя.
— А зачем надо было скрывать? Отец знает?
— Нет.
— Странно.
— Да, странно. Только моей вины тут нет.
— А чья же тут вина?
— Мама, я в данном случае простой вычислитель.
— Ты делаешь вычисления, используемые против твоего отца, а он ничего не знает?
Константин внезапно взорвался:
— Можешь быть спокойна, я и ему собирался сказать но окончании работы.
— Вот те на. А почему не до того, как приниматься за нее?
— Потому что он бы воспротивился. Диманка свернулась калачиком на диване — маленькая, хрупкая. Невыразимая нежность захлестнула душу Константина, но он не подал виду.
— Коста,— тихо сказала Диманка,— сядь возле меня. Он сел. Мать положила ему на колено свою маленькую,
как у ребенка, руку.
— Что происходит в нашем доме? Константин молчал.
— Отец злится, ты скрытничаешь — может, я тут лишняя?
— Мама, ну что ты! — И он обнял ее.
Диманка потянулась к нему, взъерошила его волосы. Давно она не прикасалась к ним, не гладила их. Константин покорно склонил голову.
— Тих,— едва слышно проговорила Диманка, приглаживая волосы сына,— ты всегда будешь меня любить?.. Всегда!
Глубоко растроганный, он молчал.
— Всегда, мой мальчик, что бы ни случилось.
Поздно вечером, когда все улеглись, Вероисповедание сказал жене:
— Мы тут поговорили с Костой, когда ты была на кухне. Он, оказывается, ведет со Стойлом «изыскания»!
