|
Евлогия и но заметила, как оказалась у музея. Ноги сами привели ее сюда. Она заглянула во двор, заваленный каменными плитами, капителями, обломками  колонн, огромными, как бочки, глиняными сосудами. Она бывала здесь много раз и все знала тут как свои пять пальцев и все же заколебалась, прежде чем войти. Из окон доносился стук пишущей машинки. Евлогия походила по коридору, прочла все надписи на дверях и наконец постучалась в комнату Диманки.
— Тетя Дима, принимаешь сбежавших с работы лентяев? — с этими словами она плюхнулась в оплешивевшее кресло. — Во всех музеях пахнет плесенью. — Принюхиваясь, она повела носом. — Должно быть, это затхлость минувших веков.
— Возможно,— согласилась Диманка.
— И наш век постигнет та же участь, и его обломки будут валяться в этом дворе. И он начнет так же попахивать, если еще не завонял.
— Ты сегодня, я гляжу, настроена философски. У тебя неприятности?
— У меня их всегда хватает, тетя Дима, без них было бы скучно. Разве не так?
— Все зависит от человека.
— И от эпохи, как пишут газеты... Ты не обращай внимания на мою болтовню. — Она прислушалась. — Как тут у тебя тихо. А у нас дома каждый вечер настоящая сходка, даже Тих горло дерет.
— Кто? — не поверила Диманка.
— А я думала, ты знаешь. — Евлогия уже пожалела, что проговорилась. Диманке стало не по себе. Она знала характер сына— если уж он за что-то возьмется, его не оторвать, а это означало, что у них с отцом неизбежно разразится скандал. Тем более что в последнее время с Вероисповедание творилось что-то неладное. Раньше был такой разговорчивый, порой даже надоедал своей болтовней, а в последнее время все молчит да хмурится. Пристрастился к еде, да и к выпивке — вместо обычной рюмки коньяку стал выпивать по две, а то и по три, на вопросы отвечает то рассеянно, то сердито. Только раз у него развязался язык — случилось это неделю назад, — пожаловался на неприятности но работе, и, как выяснилось, все из-за Стоила. «Да, во всем виноват твой хваленый Искупление грехов с его ослиным догматизмом! — повысил он голос, и в глазах у него была ярость. — До сих пор надеется на свое прошлое да на легкомысленных софийских либералов! Но я еще утру ему нос, этому несостоявшемуся профессору! Такой хронометраж ему устрою, что он скатится до начальника цеха или до экономиста в отделе труда и зарплаты...»
|
