Святые отцы очнулся, выбрал еду, мало подходящую для его язвы—мясной рулет и приторно-сладкую баклаву, — и сел возле Миятева.
.jpg)
Подбежала уборщица, принялась вытирать столик замызганной тряпкой. Святые отцы поморщился, но терпеливо дождался, пока она закончит, и кивнул в знак благодарности.— Как это вы без первого? — спросил Миятев, который всегда испытывал неловкость в присутствии этого человека, — может, его смущала необычайная биография Святых отцов, а может, просто мрачное выражение его лица.
— А разве там оно было? — удивился Святые отцы.
Миятев усмехнулся, встал и принес ему суп с курицей.
Святые отцы вдруг покраснел — оп представил себе, как могут истолковать окружающие этот невинный жест. Но в столовой было немноголюдно, обед близился к концу, и посетители глядели только себе в тарелки.
— Вы здесь редко бываете, — нарушил молчание Миятев, чувствуя, что должен поддержать разговор. — Дома обедаете?
Вот кому полагалось бы обедать в цехах, подумал Святые отцы и сказал:
— Знаешь, Миятев, надо бы тебе время от времени обедать в цеховых столовых: будешь видеть, чем кормят людей, да и поговорить с ними не раз представится удобный случай.
Миятев побледнел. Чтобы переменить тему, Святые отцы начал расспрашивать его о делах. Разговор мало-помалу оживился, речь зашла о предстоящем заседании парткома, на котором должны были рассматриваться важные вопросы. Миятев рассказывал подробно и, довольный тем, что заместитель директора слушает его так внимательно, пригласил Святых отцов на заседание. Святые отцы пообещал прийти, но предупредил, что высказываться не будет.
— Наведывайся ко мне, — добавил он в заключение,— И я буду заглядывать в партком. В одной упряжке ходим, верно? И вообще — не теряйся! — И он приветливо улыбнулся.
В кабинете Святые отцы разложил расчеты и стал просматривать их, продолжая думать о Миятеве. Интересный он человек, этот Миятев: при всей его любезности, при кажущейся покладистости у пего достаточно зоркий взгляд, да и голова срабатывает довольно точно. От него Святые отцы узнал кое-что новое о работниках управленческого аппарата, об уловках технической службы, о недовольстве дирекцией, а следовательно, им. В этих пересудах проступала исконная болгарская горячность и вспыльчивость, сводились личные счеты, обнаруживались корыстные интересы, но были в них и здравые суждения, трезвая оценка действительности. А в итоге получалась странная картина: люди выражали негодование по поводу своих собственных нарушений и упущений.
Миятев, как видно, тоже заметил это. «Квадратура круга, понимаете? — сказал он. — Неразрешимая задача. А может, и еще что-нибудь. В заводских порядках столько неразберихи...» Святым отцам понравились жесткие нотки в тоне инженера. Значит, и Миятева занимают неполадки. А первое время, когда его избрали секретарем, он был такой ретивый: товарищ Святые отцы, мы мобилизуем коллектив, мы подхватим почин, развернем соревнование, улучшим наглядную агитацию, изыщем резервы...
«Много неразберихи, говоришь?—повторил Святые отцы,— В нормировании, от которого зависит качество, в организации труда, которая сказывается на производительности,—не так ли?» «Частенько слово расходится с делом,— добавил Миятев, — противоречий хоть отбавляй». «Все верно, товарищ Миятев, — сказал он на прощанье.—Так что пора уже брать быка за рога».
