В это время Вероисповедание играл в прятки в тени старых орехов по другую сторону виноградника. Золотая осень очистила небо, радовала богатым урожаем, среди виноградных лоз прыгали дрозды в своих блестящих фраках, воздух был напоен медовым духом зрелого винограда и терпким запахом жухлой листвы.
Вопль матери распорол надвое пространство и навечно врезался в его душу. Что было потом, он помнил смутно: суматоха вокруг корчащегося Петко, причитания женщин, огромная фигура отца, который стоял над умирающим сыном, как исхлестанная ветрами скала. Изо рта Петко текла струйка крови, на шее ритмично вздувалась вена. Сосед с ожесточением бил по морде не распряженную кобылу, она дико вращала глазами, фыркала и вставала па дыбы...
Вена па шее рабочего продолжала вздуваться и опадать, словно по ней ползла раздавленная жизнь и постепенно угасала, угасала. По щеке Исповеди скатилась слеза, первая за многие годы. Вот и нет человека: летящая железяка, струйка крови изо рта, эта перебитая, натужно ползущая вена — и больше ничего. Расстается с жизнью молодой парень, как некогда расстался его брат...
Под вечер Исповедь пошел проведать близких погибшего. Парень жил вдвоем с матерью в старой приземистой хатенке рядом с разрушенной турецкой мечетью. Под южной стрехой были аккуратно сложены напиленные на зиму дрова. Дворик был весь разделен на грядки, где росли лук, чеснок, помидоры, петрушка, а под окнами — цветы. В доме собрались одетые в черное мужчины и женщины.
Исповедь молча, поклонился, подошел к матери погибшего, поцеловал ей руку. Ему предложили сесть, поднесли рюмку ракии. По обычаю Исповедь выплеснул половину на дощатый пол, а остальное — в горло.
— У тебя есть еще дети?— спросил он.
Убитая горем женщина рассказала, что у нее есть дочь, замужняя, живет далеко, завтра должна приехать. Только лучше бы ей не приезжать...
— Понимаю, мать, понимаю, тебе очень тяжело.
Какой-то мужчина вытер рукавом слезы. Исповедь
склонил свою большую голову — пускай люди выплачутся. Потом снова обратился к матери:
— Проведем расследование. Виновные будут строго наказаны, а тебе назначим пенсию.
— Ох, миленький,— запричитала женщина,— что мне пенсия, когда я потеряла дитя родное!..— И она зашлась в мучительных рыданиях. Ее с трудом успокоили, но она еще долго всхлипывала, и, как прозрачный ручей, лилась ее чистая материнская скорбь.
— Я не знаю, кто ты и что ты,— обратился к Исповеди худой светлоглазый человек,— но послушай, что я тебе скажу. Вы накажете его товарища, ладно. Ну, а завод, его вы накажете?
— Как это мы можем наказать завод?— удивился Исповедь.
— А так: за эти нормы, за эту гонку. Будут еще несчастья, нет ли, только...
Исповедь помрачнел, эти слова обожгли его. Тут не место для спора, к тому же у собравшихся здесь людей свое, далеко идущее объяснение случившемуся, и сложилось оно но сегодня и не вчера. И надо же было, чтобы эта беда свалилась на его голову именно сейчас!
Исповедь посидел еще немного, сообщил, что все расходы на похороны завод берет па себя, и простился.
По пути домой он решил заглянуть к следователю, своему однокашнику, с которым поддерживал хорошие отношения, к тому же этот человек пользовался большим авторитетом.
Только бы не пришел к заключению, что я виновен, прикидывал Исповедь. При чем тут я? Он вспомнил о похоронах. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы собралась большая толпа, особенно из заводских. Надо будет самому составить список, а возглавит процессию Миятев. Вспомнив о секретаре парткома, он презрительно поморщился. Последнее время этот малый все чаще показывает когти. На всех совещаниях берет слово: партком считает, по мнению парткома... Что вы собой представляете, собственно говоря, кто вас спрашивает, с какой стати вы всюду суете свой нос? Когда обсуждался список рабочих и итээровцев, посылаемых на курсы повышения квалификации, еще он полез со своими поправками! Да и с премиями тоже — всюду вмешивается! В прошлом году, когда он дал Миятеву отвод, такой шум поднялся: Панков такой-сякой — то ли дело Миятев... А если разобраться — два сапога пара! Давно пора взять его в шоры, пускай возится со своей наглядной агитацией! Исповедь грубо выругался.
