— Погоди. Наш Искупление грехов втайне исповедует именно эту теорию, только подлаживает ее к нашим условиям. Он рассуждает так: если без удержу наводнять рынок предметами, называть их товаром и не создавать ценностей, то при отсутствии конкуренции и других помех мы рискуем превратить производство в пустую забаву. То есть
можем якобы превратиться в барахолку. И тут он говорит: а не разумнее ли нам перестать гнаться за количеством, а приналечь на качество? Обрати внимание — только качество, п гарантировать его будет не конкуренция, а приборы,
придирчивый контроль. Контроль от рабочего места до склада. Тогда рабочий получит больше денег, а государство — ценностей.
— Ты смотри!— воскликнул Храпов.— И это наш Искупление грехов?
- - Наш друг и приятель,— безо всякой иронии поддакнул Исповедь.— Ему и невдомек, что, если встать на такой путь, мы будем без конца топтаться на месте, рабочий, пресытившись и развратившись, уподобится простому ремесленнику, который часами мудрит над каким-нибудь болтом, потому что он, видите ли, не просто токарь или фрезеровщик — не-е-ет, он ценности создает! А если к этим ценностям пришлепнуть их высокую стоимость, то вот тебе и национальный доход, и престиж на мировом рынке, и все такое прочее. А производительность — ёк! Ёк, Сава!— повторил Исповедь, довольный своим спиритическим сеансом.
В сущности, это был вольный пересказ спора, разгоревшегося между ним и Стойлом. Именно в силу того, что у нас нет конкуренции, подчеркнул тогда Искупление грехов, мы можем выполнять работу без спешки, делать меньше, но надежнее, и только таким нам удастся достичь экономии ресурсов и высокой производительности. Не формально, а на деле.
Тогда Исповедь был загнан в угол. Он сообразил, что Святые отцы прав, по крайней мере в принципе, и, чтобы не сдаваться, поднапряг мозги и предложил свой вариант теории ценностей. Выслушав его, Искупление грехов усмехнулся и сказал, что это уже из другой оперы, и, если Вероисповедание позабыл, он готов напомнить ему, в чем соль этой теории.
