По те годы ушли безвозвратно. Ее мечтательная юность кончилась в войну. Помнится, в городе была расквартирована какая-то немецкая часть, радисты что ли, во всяком случае, у солдат были деньги и они шатались по злачным местам. Случалось, на улице эти белобрысые верзилы загораживали дорогу возвращающимся домой
гимназисткам — настоящие шайки хулиганов. Однажды и с нею такое случилось. Навстречу шли двое солдат с тяжелыми кобурами на поясе, а она была в переднике, с белым воротничком и манжетами. «Фрейлейн, фрейлейн, бит-то шнацирен цузаммен!» — заблеяли немцы и преградили ей дорогу, раскинув руки в стороны. Ей казалось, что они сейчас бросятся на нее. Как она перепугалась! Хотелось превратиться в воробышка и впорхнуть в какую-нибудь водосточную трубу. А те загоготали на всю улицу: «Вульгарней капут, дамен — капут!..» Слава богу, появились прохожие, хмурые, злые, вообще народ был тогда донельзя взвинчен и все почему-то торопился, торопился...
После войны торопливость не исчезла. Появилось много суетливых людей, они всеми способами добивались, чтобы новая жизнь началась с азов, обязательно на пустом месте и немедленно — время, мол, не ждет. Диманка никак не могла понять, к чему такая горячка, когда кладется Начало тому, что создается на века, и с тревогой наблюдала, как торопливость порой переходит в спешку, в суматоху, чреватую ошибками. Даже в ее музее не было раздумчивого спокойствия, словно изучались не тысячелетия, а минувший год...
Диманка замедлила шаг. Ее мысли снова вернулись к Стойлу, его терпеливым исследованиям, над которыми
Вероисповедание то добродушно, то язвительно подшучивал. И только теперь, средь уличной суеты, ей вдруг открылась истинная суть спора, идущего между ними.
А тем временем Евлогия уже успела купить эскимо и капнуть на блузку.
— Ну и неряха же я!— пожурила она себя, протягивая Диманке ее порцию.— Не завидую тому, кто возьмет меня в жены..,
— Да ладно, пойдем дальше.
— Впрочем, дудки! Я не наморена продавать свою свободу. Да и мужчины до того скучный народ!
— А они про нас говорят то же самое.
— Пускай говорят! Меня это устраивает.
Неожиданно подпрыгнув, она сорвала веточку липы.
— Уже отцвела, совсем не пахнет — вот понюхай.
