Тишину нарушал лишь стрекот цикад. А в метре или двух тлеют кости, на которых держалась плоть со всеми ее безумствами, подумала Евлогия. Безумства рождают новую
плоть и новые безумства. И так всегда... Любовное чувство Евлогия познала еще в студенческие годы: она увлеклась одним человеком, но он оказался таким многоопытным, что это оттолкнуло ее. Она все время представляла себе его прежнюю жизнь, женщин, с которыми он встречался, и чувствовала себя униженной, хотя винить его в чем-то было бы глупо. Спокойный, деловитый, уверенный в себе, он старался угодить ей, как будто это входило в его обязанности. С самого начала у них не было того душевного трепета, из которого рождается любовь. Может быть, виной тому был его тщательно скрываемый эгоизм. Очень скоро они расстались, с той легкостью, с какой расстаются случайные знакомые.
Глупая я, с горечью созналась она. Никогда я не найду человека себе по душе — кто его знает, где он сейчас... А если и найду, так сразу начнется быт — стирка, готовка, ссоры. До чего же вздорна жизнь! Ее обожгла обида, снова вернулось желание покинуть город, бросить всю эту надоевшую писанину и обосноваться в каком-нибудь селе, в Семково, к примеру. Там ее будут чтить, как доктора, а то и больше. Она займется агрономией, основательно, как настоящий хлебороб. Целыми днями будет в поле, среди не знающих усталости хитроватых крестьян, и скупых и щедрых. Станет пить наравне с мужиками, злословить по адресу баб, сама будет объектом злословия, купит машину, сошьет себе черное платье до пят и будет ездить в город, ходить по театрам и концертам вместе с тетей Димой, назло всем!.. И записные книжечки будет вести, собирать меткие словечки семковчан, а их там можно столько услышать! Ей отведут уголок в местной газете — а почему бы и нет,— она будет печатать свои рассказы, серьезные и смешные,— пускай читает просвещенный люд, диву дается.
На кладбище спустились сумерки, и Евлогии стало не по себе. Она пролезла сквозь ограду и вышла к глубокому ложу железной дороги. Внизу бежали рельсы, всегда неразлучно и вечно порознь. Тяжелый смрад креозота, ползущий снизу, таял в запахе летнего дождя, грозовых раскатов, скошенной люцерны, полевых цветов.
