Судьба «Витязя», можно сказать, окончилась счастливо. После долгой переписки, обращений, подписанных именитыми учеными, пререканий с различными ведомствами его оставили в Калининградском порту. Город получил уникальный морской музей. Я думаю, а если бы не громкая слава «Витязя», в том числе международная? Если бы у корабля были те же заслуги — мировые! — но о них бы ни писали так широко? Сохранили бы его? Вряд ли.
Почему так происходит? Один ответ мы уже дали: новая техника обесценивает старую. По мнению ученых, все технические характеристики человеческой цивилизации при нынешних темпах каждые 15—20 лет удваиваются: выработка электроэнергии, скорость, мощность. Кому нужен день вчерашний? Но этот ответ не исчерпывает проблему, корень вопроса гораздо глубже, и если мы начнем размышлять об этом, то непременно придем к вопросу: какое место наука и техника занимают в общественном сознании человека, духовной жизни общества? Как здесь все не просто... Лет сто назад спросили бы: а занимает ли вообще? Даже в прошлом веке — с его лестящей плеядой ученых, великими научными достижениями — успехи науки будоражили умы лишь узкого круга специалистов, широкая общественность была к ним равнодушна. В одном из выступлений Даниила Гранина прозвучало тонкое наблюдение: первая электрическая лампочка вспыхнула уже во времена Достоевского, но его герои так и бродят во тьме петербургских улиц. Электричество никоим образом не поразило ни писателя, ни его персонажей. Научным и техническим идеям еще много десятков лет пришлось будить общественную мысль, пробиваться через некое равнодушие, если не сказать высокомерие, которое (не так давно!) выражалось, в частности, в том, что ученых и инженеров именовали и именуют технической интеллигенцией, как бы стыдливо и с оговорками причисляя их к интеллигенции вообще.
Противопоставление вечного и преходящего, духовного и материального... Но стоит привести строчки из письма А. П. Чехова к А. С. Суворину, написанного в 1894 г., где речь идет о толстовской философии: «Во мне что-то протестует; расчетливость и справедливость говорят во мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и воздержании от мяса». Презренная, третируемая, низменная польза ставится (возможно, впервые) в один ряд с нравственными идеалами, объявляется во всяком случае не ниже их. Ожесточенные споры, возникшие в конце прошлого и начале нашего века, продолжались и позже. Следующая яростная вспышка приходится на 20-е гг. Тогда обозначились как бы два полемических полюса — А. Луначарский, нарком просвещения, писатель, критик, и А. Гастев, общественный деятель, ученый, энтузиаст научной организации труда и при том... незаурядный поэт. Тогда Луначарский на собрании комсомольских писателей и поэтов говорил: «Комсомол вместе с Наркомпросом давно ведет упорную борьбу с тов. Гастевым. Гастев — преданный и горячий коммунист, но деятельность его направлена в этом «трезвом направлении». Когда он был поэтом (он и сейчас им остался, хотя и не пишет стихов), он был поэтом победы машины и машинного человека, совершенно не задумываясь, будет ли это победой подлинного живого человека».
