Он стоял у окна и, хмурясь, смотрел на струи дождя, стекавшие по стеклу. Изредка влажный шум проходил по вершинам уличных тополей, ветер бросал в стекла мокрые листья, крупные капли стучали по железу карниза, и лужи на асфаль¬те морщились, вытягивались косяками.
— Осенняя глупость и «мадам, уже падают листья»,— сказал он раздраженно.— А завтра мне лететь в этот обиженный богом Киренск! Просто несравненное наслаждение. Опять сапоги, грязь, тайга, сырой капюшон. Надоело, представь себе, мотаться туда-сюда, ибо не двадцать лет и даже не сорок. Словом — не мальчик...
Она подошла сзади, с неопределенной улыбкой глядя на его седеющий затылок, спросила впол¬голоса:
— В Иркутске у тебя, конечно, пересадка?
— Да, к великому сожалению. Как известно, прямого рейса до Киренска нет.
— Ты хотел сказать «к радости», а не к сожа¬лению. Наверное, ты оговорился, родненький?
— Нет, я сказал именно: к сожалению, род¬ненькая. Но что такое? Ты — опять?
— В Иркутске ты встретишься с ней? Он повернулся с досадой.
— О чем ты? С кем «с ней»?
— Не притворяйся, пожалуйста. Ты прекрасно знаешь, с кем.
— Это просто казнь инквизиторская. Ты меня ревнуешь, не знаю к кому. В твоем воображении постоянно возникают какие-то мифические жен¬щины. Ради бога, хоть перед отъездом не надо фантазий!
Она прикрыла ладонями лицо и, помолчав, сказала наигранно-весело:
— Задумался ли ты хоть раз, что я целую жизнь прожила впустую? Ведь все свое время я отдала тебе и детям. А надо ли было идти на такую жертву?
— Ну вот, начинается семейная сцена, акт первый... О чем ты?
— Все о том же, все о том же, милый муж! Нет, это не театр. Вся моя жизнь прошла в сплошных мелочах. Магазины, кухня, прачечная, накормить тебя и детей, прибрать квартиру, проводится утром, встретить вечером. Мелочи, мелочи, мелочи. И так ушла молодость. Дети стали взрослыми разъехались, ты занят самим собой, своей геологией, своей Сибирью. И осталась я совсем одна бедненькая женщина, привычный интерьер квартиры, твоя удобная московская любовница. Нет, нет, домашняя возлюбленная, пожалуй
Он взял ее за плечи, подавляя раздражение! заглянул в глаза.
— Ну, к чему ты перед моим отъездом говоришь колкости? Мне и так не по себе, ехать не хочется, а еще ты... И тебя не хочется оставлять одну. Не можешь представить, как мне надоели эти рейсы, самолеты, местные аэропорты, провинциальные гостиницы!..
Она высвободилась из его рук, усмехнулась
— Пожалуйста, не притворяйся. И не обманывай меня. Не хотела тебе говорить, но просто меня великодушно, среди поздравительных телеграмм в день твоего рождения я видела и телеграмму. Не понимаю, как у нее хватило дер¬зости написать одно слово «целую» и не поставить подписи?
— Ты уверена, что эта телеграмма была от «нее»?
— Я видела обратный адрес: Иркутск.
— Прошу тебя, перестань. Я люблю одну тебя — и больше никого. Ты можешь, наконец, в это поверить?
— Ой, какая сентиментальность! Я сейчас зары¬даю, и ты — тоже. Будем вместе рыдать от пере¬избытка чувств. Идиллия. Голубиная симфония. Тристан и Изольда.
— Я прошу тебя — не смейся над святым. Пойми, мы немолоды, и это единственное, что у нас осталось...
Она с притворной нежностью погладила паль¬цами его подбородок.
