— Знаешь, о чем я вспомнила? Помнишь, как в пятьдесят первом году я встретила тебя с ней? Тогда мы поссорились, и ты ушел к ней... к своей первой школьной любви... нет, скорее, любви, если вспомнить твой солдатский лексикон тех лет. Назло мне, правда? Я возвращалась тогда из архитектурного института, перед вступительными экза-менами, и мы встретились на углу Якиманки. До сих пор помню: ты был в каком-то полосатом пиджачке, наверно, американском, купленном на Тишинке, держал ее под руку, медово улыбался, что-то говорил, волосы были прилизаны, ордена звенели. А она гордо, как королева, шла рядом и своими каблучками прямо-таки в асфальт ввинчивалась. Она всегда играла манерную женственность. Противно до отвращения. До тошноты, если хочешь!
— Как ты всегда преувеличиваешь. Смысл-то в этом сейчас какой?
Она, бледнея, четко сказала:
— А смысл тот, милый мой, что твое предательство меня тогда удивило, потрясло! Я, как дуреха... действительно была дуреха, прорыдала всю ночь, а утром с треском провалилась на первом экзамене и совсем перестала сдавать. Вот почему я не поступила в архитектурный, а пошла на курсы иностранных языков. Да и курсы ты мне не дал закончить, потому что родилась дочь...
— Я, по-видимому, и впрямь виноват перед тобой. Но ты напрасно вспоминаешь то, что было тридцать лет назад. Очень жаль, конечно, что ты не поступила в архитектурный институт. И все-таки виновата и ты. У тебя не хватило настойчивости и желания поступить...
— Да, да, да, настойчивости и желания,— закивала она насмешливо.— И ты в Иркутске встретишься с ней? И снова меня предашь, ту, у которой нет настойчивости?
Он даже зажмурился, покачал головой.
— Умоляю тебя, не смейся над этим. Поверь: ее нет в Иркутске. Я даже не знаю, где она живет сейчас. Она замужем. У нее двое детей.
Она опять закрыла лицо ладонями, прошептала:
— Я смеюсь над собой. Над тобой. Над прошлым. Не умею жалобно плакать, поэтому смеюсь. Дурочка глупенькая!
Он сказал насколько мог ласково:
— Почему же ты мне не веришь? Я не подавал никакого повода... Ну, поцелуй меня, я не хочу вспоминать прошлое и не хочу ссориться. Ведь я уезжаю на два месяца. Два месяца без тебя...
— Ты хотел сказать, что будешь скучать? Неужели? Вот как?
И она заставила себя улыбнуться, но не поцеловала, а сомкнутыми губами прикоснулась к его губам, как бы показывая этим холодком, что должна бы, но не может поверить ему, поэтому вынуждена пойти сейчас только на перемирие или временно сдаться в плен его ласковой лжи.
Потом, ночью, после, казалось, примирительной близости он заснул, а она в отчуждении и привычном одиночестве тихонько лежала рядом с ним, сдерживая стон неутолимой боли, мучившей ее много лет, и терлась лицом о подушку, вытирая слезы.
