— Хо-хо, это не рыбак, а рыбарь. Громадный ученый!
— Береза только на ветру шумит. А осина разговаривает, хоть и ветра нет, а она шепчется. Такой, видать, характер природой даден.
— А скворец — слышали? Скрипу телеги подражает, петухом кричит. Артист он тоже природный, забавный очень.
— А то еще бывает: двое культурных — муж и жена, сидят в саду на скамейке, а в открытом окне соседа пианино с очень большим чувством играет. Жена на звезды смотрит, слушает, а муж про это дело соображает, отчего челюсти выпадают. Жена и спрашивает: «Ты чего это, Ваня, молчишь? Не слышишь, какая прелесть?» А он: «Черт его знает, чего это он там тренькает на балалайке?»
— Особо люблю я на рассвете соловьев слушать, несравнимое дело! Сидишь в лодке, свежо, парок над рекой, а небо розовеет, вода под днищем ласково так, тихонечко хлюпает, а они, мерзавцы, на берегу начинают греметь, хулиганить, соревнование устраивать во всю ивановскую. Солнца ждут. Они гремят, шумят, а самочки в ответ нежно так, еле слышно: пи-пи, пи-пи...
— Для какой стати это ты про соловьев-хулиганов? Пустой интерес. Да и все вы про чушь говорите. Сидеть с вами совестно.
— Подожди, дед, дай дорассказать. Это когда я на Дальнем Востоке... Поймали акулу, в сетях запуталась хищница, двести пятьдесят шесть килограммов в ней оказалось, когда взвесили. А в зубах у нее огромный окунище был зажат. И вот один молодой паренек увидел это, и, видать, ради изучения решил вынуть его.
Засунул руку, а акула чуть-чуть сжала зубы и мясо, как чулок, сняла с указательного и среднего пальца у паренька. А ведь часа два с половиной прошло, как вытащили ее. В три ряда зубы у нее, острее бритвы. А дальневосточный краб — величиной вот с эту тарелку. Злится он, когда ему зад нажмешь. Правой клешней так красный карандаш и перерубает. Вот сила! Зверь!
— А восьминога видел на Дальнем Востоке?
— Приходилось. Этот кровь жертвы сразу через присоски берет. Тоже зверь неприятный.
— Совестно слушать! Чушь! Слоноводное, значит, в наших лесах раньше произрастало и попадалось...
— Опять, дед? Чего ты мелешь?
— Как чего? Зверя такая была прежде. Вроде теперешнего быка... или козла. Копыта и роги были очень сильные. Ежели копытом саданет, наскрозь волка или какую другую хищную животную пронзает. А то на рог подденет, вроде бублика, и вертит, вертит. Сурьезный зверь. Бывалыча жиканом в молодости я его брал. Эдак утром идешь по лесу на лыжах, а он тебе навстречу из чащи выскакивает, глаза огнем горят, из ноздрей пар. Ружье навскид, враз, он— брык, и все дела. Все, - что мелькнуло, то мое!..
— Ну, что уж мои матушки! Опять брешет мой старик! Да ты же ружья-то охотного никогда в руках не держал, а про лыжи-то чего такое плетешь!
— Мать, не забижай словами, ты мою биографию плохо знаешь. Охотник я был хороший, когда в парнях ходил, а как тебя в жены взял — прощай свободушка, воля! Ведь почему я охоту бросил? А вот по какой причине. Шел лесом одним прекрасным утром и вдруг вижу в березняке телка, лосиха убитая, а рядом лосеночек, тоже раненный, стоит на коленях перед своей матушкой, голову опустил, и — верите или нет? — слезы у него из глаз так и текут, так и текут по мордочке. И — как отрезало: ружье соседу продал, а себе в упор сказал: «Убивать животную вредно».
— Опять брешешь, старик. Сочинитель ты у меня, горе ты мое! Да вы все горазды...
Я до того внятно слышу эти голоса, что разговор этот, кажется, происходит не в ту ушедшую в вечность осень на Урале, а сейчас, и кажется, что лежу я на протопленной печке, прикрытый тулупом, в избе на берегу живописнейшей благословенной реки, от которой осталось теперь одно лишь название, и вижу за столом при свете керосиновой лампы молодые, раздобревшие, раскрасневшиеся лица незнакомых людей, пришедших к нам на ночлег, вижу черные, запотевшие оконца, с наслаждением чувствую пар и запах самовара, разваренной рыбы, водки, дикого пера, еще мокрых сапог, поставленных сушиться под печью, вижу дедушку, который держит горячую чашку на заскорузлой ладони, дует шумно, при каждом глотке с удивлением подымая седые лохматые брови, и так громко, истово откусывает от кусочка сахара, что я невольно зажмуриваюсь, а бабушка, шутница и спорщица, с озорным возмущением смеется, взмахивает руками, хлопает себя по бокам и восклицает: «Да что уж, мои матушки, разве можно так, старый, людей пугать?»
Голоса наплывали из тьмы лет, из незабытого моего уральского детства, вызывая то веселое миролюбие, то спокойную радость, то восторг, и сейчас в этот осенний вечер моей жизни я понимал, что переживал тогда мальчиком счастливую общность как бы всего человечества, мужскую верность родственного объединения разных людей за сытым столом, в тепле, уюте, доброжелательстве, чувство, которое порой появлялось только на войне после удачного боя, но позже не повторялось уже никогда.
