Лесть, разумеется, приятна тому, кому льстят, но и тот, кто льстит сильным мира сего, имея в виду сначала свою выгоду и безопасность, потом, уже подчиняясь повальному психозу поклонения, поневоле испытывает чувство самоуничижительного сладострастия, общего преданного восторга и вместе с тем торжественной игры. Так было и есть в политике, в искусстве.
Это упоение близко болезни, но оно почти религиозно, ибо большинству человечества нужны символы, идолы красоты и идолы безобразия. Они нужны до тех пор, пока не утратили своей силы,— слабому богу не льстят, не приносят жертвы и совсем уж не поклоняются. В сильных символах, которых в истории было не так много, ищут прочность, опору, незыблемость веры. Ослабевших кумиров низвергают и предают забвению, подобно избитым метафорам. Но через некоторое время, как показывает десятитысячелетняя мировая история, к ним внезапно или постепенно возвращаются, однако в ином варианте символической игры.
Но это возвращение касается только тех, кто был известен, прославлен, был кумиром, метафорой своего века, и редко касается других гениев, тех, кого при жизни не овеяла жгучим крылом, ни хвала, ни хула, ни любовь, ни ненависть современников.
Ему уже довольно за пятьдесят, выглядит он постаревшим мальчиком, умом же проворен и свеж и каждый раз поражает недремлющей готовностью своего мышления и поступков. Растопырив острые боевые локотки, кипя неподкупным правдолюбием, он строптивым петушком, воинственно вскрикивая, наскакивает из-за угла на противника, в бешенстве обдает его жидким пометом и сейчас же скрывается, оглядываясь со злобной мстительностью, дрожа в страхе, так как от рождения слаб до обморока, до горького пота, до истерики при одной лишь тени мысли о вероятном возмездии.
Архитекторам и ваятелям известно, что каждая скульптура как бы организует вокруг себя либо величественное пространство, либо унылую безрадостность пустоты.
Вокруг него организуется пространство гниения, создаются смрадные серо-черного цвета руины, припорошенные вязким пеплом излившейся и высохшей желчи.
Смертельно ненавидя превосходство чужого ума, он по заказу хозяев (их жажда раз-рушений неутолима) утверждает пошлость, клевету, формулы зависти и раздора.
Скульптура нередко образует вокруг себя и силовое поле магнетизма, воздействующего, как адская энергия. Но он не сатана, не демон, не Мефистофель, не Вельзевул, даже не Воланд булгаковский. А он — нужный многим честолюбцам маленький тщеславный бесенок, который на быстрых паучьих ножках, оставляющих ядовитые следы в редакционных и министерских коридорах, с яростным рычанием в сторону, где только могут предполагаться таланты, носит на грязном подносе критические и прожектерские блюда в кабинеты своих шефов властной наружности, с солидной усталостью помешивающих ложечкой в стакане над картами очередных разрушений.
