По грязному снегу только что освобожденной станицы наш солдат вел взятого в плен немецкого офицера. Офицер ранен, рука на перевязи, под меховой каскеткой — молодое, обросшее, испуганно заискивающее лицо.
Из проулочка навстречу им, шатаясь от возбуждения от минуту назад пережитой атаки, выбежал коренастый солдат в распахнутом ватнике с прижатым к груди раскаленным стрельбой автоматом. Злые, черно-угольные глаза солдата неистово блеснули на пленного, зыркнули на конвоира; цигарка, зажатая в зубах, горячо разгоралась, он жадно затягивался, не выпуская дым, а глотая хриплыми вдохами.
— Куда ведешь курву?— выплевывая докуренную до губ цигарку, крикнул он задохнувшимся голосом.— Куда, я тебя спрашиваю?
— В штаб. Раненный он... Сдался вот. Веду...
— Чего раненный? Где? Чего раненный? Симулянт! Гад ползучий! Фашистская сволочь! Церемониться, мать его в душу! А ну!..
Коренастый, скалясь, подскочил к пленному и вдруг со всей силой рванул повязку на руке немца, отдирая ее с треском бинтов, лопнула перевязь,
— Их есть не фашист!.. — закричал немец, с ужасом отшатываясь, видя кровь, проступившую сквозь полусобранный бинт на руке.— Камрад!— Он сморщился, заплакал, сгибаясь от боли и нянча свою окровавленную кисть, как ребенок.— Их есть... камрад!..
Я те дам «камрад»!— прохрипел солдат и, не снимая ремень автомата с шеи, сбоку полоснул короткой очередью в перекошенное страхом болью лицо немца, понявшего свою смерть лишь в последний момент. Он, мокро и коротко хлюпнув носом, вскинул дикие, отталкивающие неизбежное глаза, но сказать ничего не успел — брызнули кровь и мозги на снег, истоптанный, исчерненный колесами, копытами, сапогами.
— Ты что? Очумел? Зачем? А?— бормотал конвоир, бледный, весь трясясь, стуча зубами, растерянно, судорожно вытирая рукавом шинели забрызганный красными сгустками подбородок.
— Нюня ты! Баба с мокрым подолом!— крикнул низкорослый солдат.— Таких, как ты... самих надо! Они б тебя в плену конфеточками кормили!.. На вот им!..
И, хлопая себя по ширинке, хрипло и страшно захохотал, как безумный.
Они вместе пошли по дороге. Конвоир, спотыкаясь, оглядывался. Его колотила дрожь. Он не мог выговорить ни слова.
Потом из ближней хаты вышел старик, глянул из-под ладони вслед удалявшимся солдатам, поглядел на убитого немецкого офицера, покачал головой, забормотал печально, тихо:
— Эх, война, война... А ведь мать у него, должно, где есть. Эвон молодой какой, прости господи...
И, жалостливо вздыхая, стянул сапоги с убитого, затем, подумав, и шерстяные носки снял.
Есть периоды в человеческой истории, когда добро и зло ходят в обнимку, шатаясь от жестокого хмеля.
