|
Кто может объяснить, каким образом рождается поэзия самой поэзии?
Можно говорить о ритме, рифме, единственном «золотом» эпитете, о «серебряном» парадоксе, о неожиданном алогизме, однако не это рождает чудо. Чудодейство, наверное, исходит от того умонастроения, от того чувства печали и надежды, которое разлито по всей вещи и насыщает собой каждое слово художника, забывшего назвать себя талантом.
Так или иначе, остается неразгаданной поэтическая тайна, красота и прелесть непревзойденного шедевра мировой литературы «Слово о полку Игореве».
— Нужно ли выписывать деталь с дотошностью судебного протокола? Сочные тона? Но вы хотите меня удивить! Зачем?
— Вы разрешите мне быть твердым, придерживаясь вежливости?
— О, да, да. Я знаю, вы таков, таким и останетесь.
— Может быть, самое главное в живописи — игра света на предмете, которая говорит о непознанной вечности. Состояние, которого требуют все времена, а не одно наше время.
— М-да, секрет, тайна колорита в соотношении тонов?Нет, здесь одного глаза недостаточно, то есть чувства, настроения. Но — мысль, мысль! Художник-пейзажист — это мыслящий человек с кистью в руках.
— Вам что — нужна тут литература, сюжет, каски на мосту, отбойные молотки? Это же противопоказано вам.
— О, это насмешливая радость! Вы наносите уколы!
— Когда хорошо написано тело, проявляется и душа. Не так, что ли? Несомненно. Но я знаю о скрупулезности, с какой вы пишете деталь.
— Понаслышке подхваченное чужое мнение.
— Где ваша вежливость? Где ваша почтительность?
— Положим. Я люблю светлые тона, оттенки и разложение света... Вы знаете, где граница между чувством и чувственностью? Я — только веха в наш практический век, за мной пойдут другие. Из ничего нельзя сделать ничего. Я — веха и символ. Рыцари идеи становятся подданными правды. Моя идея — человек как частица Вселенной, то есть целого.
— Считаете себя художником, пришедшим; чересчур рано?
— Чересчур поздно. Я не перескочил через поколения. Я открываю открытое. Как почти все в живописи XX века. Но я нуждаюсь в твердом режиме убеждения. Я — гений, открывающий гениальное — в прошлом. Я не хочу освобождаться от груза образцов, не хочу выявлять себя, себя.
— Но послушайте, подражание — это смотреть на жизнь чужими глазами.
— А вам известно такое изречение: «Что было, то будет. Что делалось, то и будет делаться»? Или: «Суета сует, все суета». Цель моя — вне себя, отрицая себя. Смешно вам?
— Не понимаю. Ведь в этом тоже жажда скандала, известности! Какая коварная веселость!
— Великий Микеланджело презирал пейзажи нидерландских живописцев. Это тоже вам смешно?
— И что же? И вы претендуете на совершенство?
— Когда ему было восемьдесят два года, он пишет несколько стихотворений, где воспевает природу, сельскую жизнь, ненавидя обман и ложь городов, от которых все зло и даже война. Заметьте, что только в искусстве и любви он искал бога. Он не был охранителем принципов цивилизации.
— И что же, что же? Не понимаю! Я потерял всякий смысл в нашей мастерской! В чем виновата технологическая цивилизация? В чем?
— Сейчас люди не умирают, как в добрые старые времена, смерть ловит их из-за угла и тащит их на казнь мучительную. Даже небо, воздух, вода несут сейчас гибель.
— Слушайте, вы самоэпигон, автоплагиатор, вы поборник самоповторения! Что вы хотите?
— Я хочу, чтобы человек не жил модой, предавая убеждения и веру. Я хочу, чтобы человек любил жизнь и ненавидел смерть, поэтому буду писать первозданное небо, прозрачный воздух, чистую, подобную слезе воду, как много веков назад, саму чистоту Вселенной, чтобы мы поверили в бессмертие. И я счастлив. Вы знаете, что такое идеальный образ счастья?
— Что же это?
— Это — я. И не думайте, что я безумец. Безумец тот, кто не понял того, что понять каждому надобно.
|
