Неужели его известное имя не удержится в памяти потомков?
Если же спросить, каковы его открытия в экономике, науке или литературе, каковы его гражданские поступки, каков он во всех смыслах, то ответим, глаза потупив смиренно: он ежедневно безукоризненно опрятен, чистоплотно выбрит, в своей речи тих, обходителен, даже ласково-серьезен. Весь он — едва заметная улыбка, заученное мягкое пожатие руки, тщательный, слегка влажный зачес, аккуратно застегнутый на среднюю пуговицу костюм, скромный галстук, готовые обтекаемые фразы на высокой трибуне и в кулуарах, приятные, сделанные годами и усилиями морщинки в уголках глаз и очень маленький рот (и глаза, и рот не устают быть рисунком доброты, выдающие, однако, гастронома), умелое молчание, чаще всего — значительное, глубокомысленные фразы вполголоса: «подумаем», «надо подумать», «это следует обсудить», «посоветоваться»— слова эти вежливо обещают простакам все и, в сущности, ничего. Вместе с тем серьезных решений никогда не принимает, так как чрезвычайно осторожен, к тому же тайно и разрушительно завистлив к талантам. Но уважаемый этот муж пока удовлетворяет весьма многих, ибо неопасен и весь бесцветен, вернее — никакой.
Никакие — это привратники гибели всех надежд, что еще оставались в человечестве; бескровными и алчными руками ничтожеств мостится дорога в никуда...
Не раз приходилось слышать, что талантливые люди — счастливцы, что их работа и жизнь — бесконечное наслаждение, веселый праздник славы.
Знаю ли я, как пишутся книги? Пусть и для самонадеянной науки это останется тайной, которую не нужно разрушать и самому писателю честолюбивыми объяснениями. В студенческие годы я слышал умную притчу о сороконожке, притчу, как бы охраняющую все «секреты» всякого творческого движения, зарождение которого невидимо постороннему глазу. Однажды любознательные мужи науки спросили сороконожку, что она думает, что чувствует, когда двигает тридцать девятой левой ножкой и двадцать седьмой правой. И что же она? Бедная задумалась — и перестала ползти.
Не самое ли насущное, духовное, неистребимое в нас — это потребность в труде? Гомо Фабер, не делающий ничего полезного,— никчемное растение, дикий вьюн, бессмысленно обвивающий древо жизни. Поэтому так называемое творчество серьезного писателя — нескончаемая работа, без воскресных удовольствий и развлечений. Это не-освобожденность от самого себя, угрызение совести, неудовлетворение, бессилие, разочарование, отчаяние, короткая, как вспышка, радость, похожая на обман, и снова бесконечная погоня за почти неосуществимым и неуловимым, что есть память об этой жизни в слове.
И часто, когда бывает тяжеловато, я мысленно повторяю две заповеди, пришедшие мне в голову после сорока пяти лет: «Не проси у судьбы легко крытых удач, а проси больше сил, чтобы преодолеть все тяготы», «Не думай о том, что воз наградят тебя с почестями, а думай о том, как вознаградишь ты других в меру своих способностей».
Эти заповеди действенны только в зрелые годы.
