В Западной Африке и Южной Америке обитает странная, казалось бы, рыба balistes capriscus — рыба с человечьим лицом, раз я видел ее в копенгагенском аквариуме. Она зловеще вращает глазами, дышит, как человек, больной насморком, чуть приоткрывая губастый рот,— не рыба, а отвратительный, вздувшийся человеческий профиль, обросший плавниками, некое жестокое кошмарное видение, некий страшный персонаж, сошедший с картин Босха и Брейгеля.
Видели ли когда-нибудь эти два художника подобную рыбу?
Нет, они не были ни в Африке, ни в Южной Америке, они жили в Нидерландах. Подобный образ получеловеческой головы — полурыбы создало их воображение — обостренная фантазия,— направленное против физического и нравственного уродства человека.
Действительность выше даже самой неограниченной, гениальной фантазии; в неизмеримой воображением жизни есть все, поэтому творчество человека, никогда не достигнет исчерпывающей красоты или всей безобразности многоликой и многогранной природы.
В сумерки эта площадь была вся легкой, проз-рачной. Трамваи, дома, широкий пролет вниз — все окрашено мягким, пепельным светом, рекламы уже зажглись, на тротуарах текла, шаркая, вечерняя толпа, около подъездов отелей «Амбассадор», «Золотой петух» выработанной фланирующей походкой прохаживались с сумочками через руку не в меру подкрашенные девушки, переговаривались со степенными швейцарами, что время от времени открывали стеклянные двери перед приезжими.
На открытой террасе кафе «Европа» сидели молодые красивые женщины в шляпах, мужчины в летних костюмах, оттуда доносился иностранный говор. Два солдата у киоска ели с аппетитом горячие сосиски, макая их в горчицу на блюдечках, и, то и дело, оглядываясь на проходящих мимо девушек, жевали сильными челюстями. Молодые люди с гладкими прическами, распахнув белые плащи, засунув руки в карманы брюк, шли, разговаривали громко, смеялись, тоже оглядываясь на проходивших женщин.
И над всем этим — мягкость, теплота весеннего вечера, сиреневая дымка сумерек с нежной зеленью деревьев и неба над куполом собора.
Я дошел до конца площади, долго стоял у газетного киоска, читал названия модных иллюстрированных журналов — смотрели через стекло очаровательно-холодные лики женщин на гладких глянцевитых обложках: блеск глаз и зубов, застывшая красота манекенщиц с тонкими прямыми ногами подростков, с заученным поворотом шеи, с кротким взглядом, выражающим невинность перед миром.
Это множество ярких улыбающихся лиц, этот мировой стандарт красоты, одежды, выражения глаз, оголенных коленей, заученных улыбок, поз не вызывал никаких чувств, а, наоборот, притуплял даже ощущение живой плоти.
Я вспомнил американский журнал «Плейбой» (журнал для мужчин), где каждый год появлялись фотографии «Мисс красоты», там все было рассчитано на «мальчиков», которые должны захотеть быть обладателями этой красоты: поднятые вырезами купальника груди, раскованные позы, тугие бедра, обнаженные и оттененные чистейшими простынями или обивкой софы,— среди избранных «мисс» были известные актрисы, молодые знаменитые спортсменки, открывающие тайны своих
прекрасных втянутых животов, своей мускулатуры, своей неженственной силы.
Разумеется, то Америка, но и в европейских городах с допусками плюс-минус уже давно определился стандарт женской красоты. В ней нет изюминки, нет угадывания и той скромности, которая и есть секрет женственности. Нет, это красота холодная, фотогеничная, равнодушная, как белый цвет бумаги.
Я вспомнил о чистоплотной красоте эллинок, о пленительных лицах эпохи Ренессанса, о некрасивой и вместе загадочной Моне Лизе, о рубенсовских и ренуаровских женщинах, о «Неизвестной» Крамского и крестьянках Серебряковой.
Почему же стандартная скука секса, парфюмерной рекламы стала нормой женской сущности, многозначной, застенчивой, скромной?
