Ссоры в молодых, и не только молодых, семьях часто возникают потому, что она, как ему кажется, не отвечает тому идеалу женщины и жены, который
он хотел бы видеть в ней и который создал для себя, быть может, еще очень давно. Он раздража¬ется на то, что она недостаточно чутка к нему, порой молчалива, неаккуратно одета и причесана, не то сказала при гостях, не так воспитывает ребенка.
И он в состоянии неудовлетворения, вспылив иногда по малозначительному поводу, не сдержи¬ваясь, находит для нее крайне злые, обидные слова, будто мстя себе за собственную ошибку и мстя ей за оскорбленный идеал.
Его резкость обижает и злит ее, и она отвечает ему с той же беспощадностью, с той же болью, и повторяющееся между ними отчужде¬ние нередко убивает самое высокое на этой земле — любовь.
Он иона не правы, считая себя обманутыми, постоянно раздражены друг против друга, но, обре¬мененные усталостью, привычками, заботами, мало что делают для того, чтобы приблизить один другого к тому идеалу, который каждый ле¬леял в душе.
Ведь готовых идеалов на все случаи жизни нет. Был жаркий июльский день, золотые купола Печерского монастыря купались в теплом синем небе. А над древними стенами, над густой зеленью монастырского сада плыл перезвон колоколов, веселый, торжественный, ликующий, как радость этого летнего дня, которую, видимо, ощущали и молодые монахи, что группой собрались на моще¬ном дворе близ колокольни. Кротко улыбаясь друг другу, они так ловко, играючи перебирали пальцами веревки, что казалось, с виртуозной легкостью управляли воздушным, уносящимся в поднебесье музыкальным инструментом, как бы созданным самим богом для прославления любви, греха, женской красоты.
Меж пахучих кустов малины мы пошли с женой по тропинке в глубину старого монастырского сада, испещренного солнечными бликами, пятнами теней. Навстречу тянуло ласковым воздухом, сухим нас¬тоем прогретой травы, снизу, от ручья, бормочу-щего в зарослях, волной пахнуло пресной земляной сыростью. Затем вокруг яблонь впереди стало просторно и солнечно — зазеленела, открылась за¬литая полуденным зноем поляна, зажелтели ульи в траве под низкими, отяжеленными краснеющими яблоками ветвями. Здесь, напоенный горячим кле¬вером, воздух гудел слитным гулом: пчелы облепливали хлопотливой кишащей массой щели ульев, пролетали над кустами черной смородины, обдаю¬щей сладостным духом ягодной плоти.
И тут, посреди этого света, тепла, запаха и ра¬дости существования, я увидел на краю поляны схимника в черной рясе, с накинутым на голову капюшоном, расшитым по траурному цвету какими-то зловеще-белыми, смертными узорами. Схимник стоял неподвижно, засунув руки в рукава, смотрел тусклыми старческими глазами на леток улья, где копошились, ползали, озабоченно сновали пчелы. И его лицо, истонченное до прозрачной синевы, с потусторонними бескровными губами, выражало смиренную тишину, печальное внимание. Он, схимник, уже второй раз, постриженный в мо¬нахи накануне небытия, уже занятый только еже¬часным приготовлением себя к завтрашней смерти, будто сейчас прощался с этой пчелиной и тщетной суетой жизни, и все-таки милой, неповторимой, которая останется на земле, так же как вот этот благолепный июльский день и множество других дней, весенних, летних, зимних, как вот этот обе-щающий радость и любовь колокольный звон в синем небе, ликование греховного ожидания, устроенное молодыми монахами, каким был когда-то и он.
Что было на душе схимника? Тоска прощания со всем земным? Раскаяние?
И в то же время я заметил, что схимник, наблю¬дая хлопотливую возню пчел, боковым зрением ловил наше на себе внимание — мое внимание и моей жены,— и его красные слезящиеся глаза теперь выражали усталую отрешенность и еще более смиренную покорность судьбе. И мне показалось, что он, ссутуливаясь, засовывая глубже руки в рукава, видел и мое грустно-удивленное лицо, и мо¬лодую привлекательность моей жены, ее темные мягкие глаза, белую шею, светлые волосы до плеч. Он, наверное, видел и знал, что мы думаем о его скором переходе в неземное царство, о его послед¬ней подготовленности на смертный одр, и, зная, чувствуя особое, болезненное любопытство живых к обреченному, почему-то играл прощальное внимание к суете пчел на летке улья, с тихой усмешкой печального святого наблюдая бессмыс¬ленное движение колеса жизни.
И то, что эта игра, ради горького продления любопытства к себе незнакомых людей, была обыкновенным человеческим тщеславием. Умерщвленным долгими годами монашества и близостью смерти, ужаснуло меня. Ведь ему было не меньше восьмидесяти.
Каким же обвораживающим ядом пропитано тщеславие, если оно не покидает людей и на пороге смерти!
