— Оля плакала,— сказала ему жена вечером.— Она не хотела, чтобы ты это делал. И сейчас накрылась с головой одеялом и не спит.
И он вспомнил жестокое морозное утро, заледенелый забор комиссионного магазина в Южном порту, на окраине Москвы, вспомнил окоченевшего возле ворот багроволицего сторожа в тулупе, затем — въезд во двор, крик этого сторожа, притопывающего валенками на снегу: «На эстакаду давай!»
На эстакаде он выключил мотор, и машина робко, с настороженностью затихла, возвышаясь над стоявшими вокруг чужими машинами, уже завьюженными, вероятно, оставленными здесь давно своими бывшими хозяевами.
Когда приемщик ничего не выражающим взглядом бегло осмотрел мотор, кузов, багажник, а потом с равнодушной небрежностью сел за руль и задним ходом тронул ее с эстакады, она подчинилась ему и развернулась на ледяном поле вблизи других машин, вопросительно наблюдавших за ней круглыми стеклами фар, и как бы в растерянности, осторожно покатила к дверям конторки комиссионного магазина, где должна была произойти последняя процедура. Он все это видел, он был еще спокоен и сдержан.
— Оформим,— сказал приемщик, и, услышав его голос, он кивнул молча.
А полчаса спустя, после составления акта продажи, после оценки и всех утвердительных росписей, он вышел из жарко натопленной конторки, чтобы совершить последнее — передать ключ от зажигания перегонщику, хилому парню в полушубке, из овчинного воротника которого виднелось сизое, озябшее личико с мокрым носом и посинелыми губами.
Машина стояла так же около конторы, по обыкновению терпеливо ожидая его, готовая послушно зарокотать мотором, охотно покатить его через всю Москву домой, в теплый гараж, где вечерами было светло под электрической лампочкой и где всегда по-домашнему уютно пахло бензином и маслом. Он посмотрел на переднее стекло, на капот, чуть припорошенный снежком, надутым с поля ледяным январским ветром, потом увидел подошедших к машине нескольких покупателей, которые начали торгашески суетиться, жадно оглядывать, ощупывать ее,— и тогда что-то болезненно дрогнуло в его груди.
Не говоря ни слова, он отдал ключ от зажигания перегонщику, и машина покорно заработала, опять неуверенно тронулась задним ходом, будто отступая, еще не понимая, что случилось, куда ее ведут, и, сделав полукруг по полю, вдвинулась в ряд других машин, теперь объединенная с ними единой судьбой.
«Вот и все,— с непонятным облегчением сказал он сам себе.— Ее продадут скоро...»
А она издали смотрела на него удивленно и
печально поблескивающими фарами, словно не желая прощаться с ним, и он быстро вошел в контору, чтобы не видеть ее уже.
— ...Мне грустно без нее,— сказала жена.— Ты простился с ней? Попросил у нее прощения?
— Да,— глухо ответил он, солгав и хорошо помня, что по-настоящему не простился с машиной, не посидел даже в ней напоследок, даже не погладил ее по знакомой и гладкой коже металла.
— Оля так любила ее, так мыла ее, помнишь? Называла «хорошенький «Москвичишка»...
— Да, да,— снова повторил он.
И не успокаиваясь, сам казня себя за то облегчение, какое испытал, отдавая ключ перегонщику, он представлял ее сейчас далеко от дома, на окраине Москвы, в студеной зимней ночи, на жгучем ветру, леденящем ее металлическое тело. Там она была безжалостно оставлена им на продажу, с холодным расчетом, ради другой, новой, более красивой машины, которую хотел купить. И он думал, как влюблен, был в нее много лет, как она верна была ему; весело сверкая на солнце, катила по дорогам, красуясь, кокетничая со встречными машинами, как редко сердилась на него, когда был неосторо-жен, резок, груб в обращении с ней, и как по-родственному прощала его, почищенная, помытая, протертая им и десятилетней дочерью Олей.
Теперь она замерзала там, на ветру, на морозе,— и не проходило ощущение совершенного предательства.
