Вот что рассказывает протоиерей Евфимий Остромысленский: «Когда я был еще мальчиком лет двенадцати и учился в Севском училище Орловской губернии, стояли я и родной брат мой на одной квартире с двоюродными братьями, Львом и Павлом Арембовскими. Старшему из них, Льву, было тогда лет четырнадцать, а младшему, Павлу, лет тринадцать. Это было в 1815 году.
На первой неделе Великого поста мы все, по обыкновению, говели и в субботу приобщались Святых Тайн, а в воскресенье меньший двоюродный брат наш Павел не пошел к обедне. С ним вместе остались еще несколько товарищей. Все они были здоровы, шутили, смеялись и пускали мыльные пузыри. Но вдруг Павел почувствовал боль и жар в голове, вышел в сени, чрез минуту вернулся оттуда, лег под святые иконы, как покойник, лицом кверху и захрапел. Товарищи сперва бросились сказать хозяину, потом подошли к нему все вместе и с ужасом увидели, что он побледнел, как мертвый, глаза закрылись, из них пошел гной, а изо рта пена. Еще не кончилась обедня, как уже окончил он свою жизнь.
Прибежали семинарский врач с фельдшером, думали, что отрок угорел, хотя никто из оставшихся с ним товарищей не чувствовал никакого угара, да и печь еще топилась в то время. Старались разными врачебными средствами возбудить в нем жизнь и чувство, считая смерть его припадком, хотя покойный никогда прежде не был тому подвержен. Но через несколько минут обнаружились все признаки совершенной смерти, и через три дня мы его похоронили. Непонятной загадкой осталась для нас эта смерть нашего доброго брата.
Но надо сказать вам, что он был сын диакона села Подмаслова Мезенского уезда и что отец его (наш дядюшка) жил в одном доме со своим отцом (нашим дедушкой) — священником отцом Михаилом. Село это было в ста восьмидесяти верстах от города Севска.
Через неделю по смерти брата к нам в Севск приехал наш дедушка, отец Михаил, — старец почтенный и серьезный. Вошел он молча в нашу квартиру и, посмотрев на нас, сел на скамье и уперся рукой о стол. Мы (я, брат и Лев), стоя перед ним и видя, что он в большом огорчении, подумали, что, верно, от кого-нибудь он получил известие о смерти нашего Павла (а мы еще не успели написать ему), и стали по-детски утешать его: «Что же делать, дедушка! Верно, Богу так угодно».
А он между тем спрашивает у нас: «Что же вы не все? Где же брат ваш Павел? Или нет его дома?» - «Да, - говорим, — нет его уже с нами, дедушка!» — «Да где же он?» — с удивлением спросил старец. «Да ведь он умер!» Старец всплеснул руками и залился слезами. Долго плакал он, а потом и говорит нам: «А я привез вам, детки, еще новость, да такую горькую и страшную новость! Ведь и отец его, драгоценный мой Иван Михайлович, помер. На первой неделе в воскресенье мы похоронили его». — «А у нас, — говорим, — в то же самое воскресенье умер Павел». Так мы вместе с дедушкой поплакали, сходили на могилу брата, отслужили панихиду.
Через четыре месяца после того настали семинарские каникулы. Мы с братом, по обыкновению, поехали домой, в село Долгоруково Орловского уезда, а из дому через две недели родитель наш, священник того села отец Андрей, поехал с нами в село Подмаслово проведать дедушку и особенно утешить бедную вдову-диаконицу, у которой было восемь человек детей и из них самая старшая дочь была лет шестнадцати.
Приезжаем в Подмаслово и узнаем, что по смерти доброго нашего дядюшки Ивана Михайловича скорбь за скорбью, смерть за смертью посещали дедушкин дом. Через месяц, после того как схоронили дядюшку и брата Павла, так же скоропостижно умер меньший брат Георгий, обучавшийся дома. Потом через месяц самая старшая дочь-невеста, Евдокия, мыла белье на реке, поскользнулась и утонула. Из восьми детей троих как не бывало за эти четыре месяца. Скорбь и ужас водворились в доме дедушки, где, бывало, с таким весельем проводили мы время в нашем детстве.
На другой день родитель наш отслужил обедню за упокой дядюшки и его деток, сходили мы на их могилку и пришли домой. Все горько плакали, но больше всех убивалась по мужу и детям вдова Пелагея Ивановна. Родитель наш, сколько мог, уговаривал и утешал ее.
— Не ропщи особенно, — говорил он ей, — умоляю тебя, не ропщи на Творца и Промыслителя. Хоть иногда и непостижимо для нас, но всегда премудро и праведно Он всем управляет по своей святой воле.
А безутешно плакавшая вдова стала говорить ему:
— Неужели вы думаете, батюшка, что я плачу только о разлуке с покойным мужем и детьми? Хоть и больно, и горько мне, но все-таки я надеюсь когда-нибудь на том свете увидеться с ними. Нет, мой родимый, есть другая, важнейшая причина моих горючих слез. О Боже мой! — тяжко вздохнула она и продолжала: — Могу ли я, грешница, когда-нибудь омыть слезами тяжкую вину мою пред Тобою? Нет! Верно, никогда не умолить мне праведного гнева Твоего на меня. Ведь я, знаете ли, батюшка, что сделала? Как похоронила моего друга в воскресенье на первой неделе Великого поста, пришла домой и заперлась в своей спальне, упала там перед образом Матери Божией и стала, как бешеная, роптать и богохульствовать. Матерь Божия, кричу я, прибери же и моих деток! Да, ведь стала кричать и вопить: прибери моих детей, не нужны они мне! И вот видите ли теперь, что со мной делается? О! Помолитесь за меня, отец родной!
— Ах! Боже мой! Что сделала, Пелагея Ивановна! — прервал ее отец мой.
— Да им-то, батюшка, ничего не сделала!
— Конечно, им-то ничего не сделала, по воле Божией они восхищены были, да не злоба изменит разум их или лесть прельстит душу их. Но тебе-то каково?
— Вот о том-то я и плачу и рыдаю. В селах-то у нас, вы знаете, обедня бывает пораньше, а в городах попозже. Значит, в ту самую минуту, как я пришла от обедни, похоронив покойного, и стала молиться в спальне, сын мой скоропостижно умер за сто восемьдесят верст, а потом умер и другой сын, потонула и моя милая невеста Дуняша — не увидела она, бедная, и церковного венца на себе за мою страшную молитву. Так и полились на меня с тех пор беды за бедами, скорби за скорбями, выпрошенные и вымоленные мною самой».
Вот что значит: Смерть и живот в руце языка (Притч. 18, 21). ...Слово гнило да не исходит из уст ваших (Еф. 4, 29). Нам надо день и ночь молиться: Положи, Господи, хранение устом моим и дверь ограждения о устнах моих (Пс. 140, 3).
