Валентина Петровна смотрела на Киру Антоновну и думала: почему, ну почему холодные, бессердечные люди так отлично умеют создавать иллюзию своей полнейшей объективности, больше того — не-пререкаемой правоты? Почему они так хорошо владеют логикой и почему эта логика так безотказно служит именно им? Не потому ли, что добро импульсивно, иррационально? Не в этом ли его слабое место? Нет, это слишком отвлеченно. В мире существует не добро и зло само по себе. Есть люди злые или добрые. Добрые — беззащитны. Даже от самих себя. Вот сидит перед нею действительно очень добрая женщина, и по лицу ее видно, что она клянет себя, почему тихонько не выплакалась в подушку, как плакала, наверное, несчетное число раз, а сделала свои слезы, свой нервный срыв достоянием всей семьи и даже соседки...
Наконец Валентина Петровна ушла домой. Аринка спала сном младенца. Павел Афанасьевич тоже вроде бы спал. Но когда Валентина Петровна осторожно, чтобы не разбудить его, опустилась рядом, он вдруг недовольно пробормотал:
— Мало тебе своих припадков, так надо ходить по квартирам, чужие утихомиривать. На это, в конце концов, есть «скорая помощь».
Валентина Петровна промолчала. Ночью она спала плохо. Что-то новое, какие-то важные мысли зрели в ней.
Дни стали длиннее, солнце уже грело по-весеннему, и скамейка у подъезда, освободившись от снега, курилась легким парком. С недавнего времени на этой скамейке обосновалась Ангелина Васильевна. В пуховом платке, шубе и валенках, она сидела, не доставая ногами земли, и, казалось, дремала. Но стоило показаться кому-нибудь из жильцов, как она тут же открывала глаза и раскидывала легкую, но цепкую паутину разговора.
Однажды запуталась в этой паутине и Валентина Петровна.
— Голубушка Валентина Петровна, что я у вас хотела спросить,— остановила ее на полпути Кучкина.
Обеденный перерыв, как известно, длится всего час, к приходу Павла Афанасьевича и Аринки Валентина Петровна должна была еще разогреть вчерашний борщ и поджарить котлеты, купленные в «Кулинарии», а у Кучкиной, за исключением каких-нибудь двух часов, которые она тратила на уборку и готовку нехитрой пищи, все время было свободное. Читала она мало — уставали глаза, диктовала свою повесть по вечерам, когда освобождалась Кира Антоновна, и то не всякий день, и поговорить хоть с кем-то, хоть о чем-то было для нее просто необходимо. Валентина Петровна это понимала. При встречах с Кучкиной она всегда испытывала чувство вины — молодого перед старым, здорового перед больным, но ей было некогда. Все-таки она заставила себя остановиться.
— Я слышала, вы тоже недавно болели? — медлительным, надтреснутым голосом спросила Кучкина.
— Нет, это не я. Я болела в конце прошлого года,— отозвалась Валентина Петровна, но это было бесполезно: старуха, закутанная в пуховый платок, плохо слышала. К тому же она не могла читать с губ — весеннее солнце слепило ей глаза.
— Вас лечил Всеволод Иванович?
— Да, ведь это наш участковый врач.
— Какой славный доктор, не правда ли? Молодой, но такой знающий. Я его в шутку называю «мой доктор»,— сказала Кучкина.
— Да, очень предупредительный молодой человек,— отозвалась Валентина Петровна, ощущая, как раскисают и начинают течь котлеты в бумажном кульке. Но уходить было рано, потому что старуха вопросительно смотрела слезящимися на солнце, напряженными глазами.
— Несмотря на его молодость, к нему испытываешь доверие, а ведь это главное во взаимоотношениях между врачом и пациентом,— подвела итог Валентина Петровна и тихонько двинулась ид
— Именно, именно! — воскликнула Кучкина, которая еще не хотела ее отпускать.— Я старуха.
