— О чем же ваша повесть? — спросила она.
— Вы, видимо, знаете, что мой сын повторил в сорок четвертом подвиг Александра Матросова,— помаргивая глазами, сказала Кучкина.— Об этом я и пишу.
— О войне? Мне не хочется вас разочаровывать, но я обычно в таких случаях всегда отказываюсь. Я не была на фронте, и мне очень трудно судить. Понимаете, надо ведь знать, чем пахнет порох, как выглядит снежное поле, предположим, после артиллерийского обстрела, какой звук издает летящая мина, а какой тяжелый снаряд...— говорила Валентина Петровна, больше всего боясь согласиться и взять эту повесть, которая могла быть очень объемистой.
— Жаль, очень жаль... Валентина Петровна поднялась.
— Ну, я вам ее просто покажу.— Кучкина достала из тумбочки зеленую папку и развязала тесемки. Там было всего страниц десять, исписанных крупным, чем-то знакомым Валентине Петровне почерком.— Хорошо бы перепечатать на машинке...— начала Кучкина и замолчала.
В редакции была машинка, и не одна, но нужно
было либо просить машинистку, либо самой оставаться после работы. И то, и другое было тягостно, и Валентина Петровна промолчала.
— Ну да это не к спеху. Вот моя повесть.
— Как — вся? — удивилась Валентина Петров-па: это было что-то невиданное.
— Нет, это лишь первая глава.
— Ну что ж, я могу прочитать,— согласилась Валентина Петровна.— Но помощь вряд ли окажу. Повторяю: своими глазами я не видела войны.
— Боиыдожно!
Теперь надо было пойти к автору и в деликатной форме передать этот приговор. Но автором была мать, потерявшая сына. За долгие тридцать с лишним лет со дня его гибели женщину утешало лишь то, что люди помнят ее мальчика. Кучкину много раз приглашали в школу, где она рассказывала о своем сыне. За время, прошедшее со дня его гибели, несколько раз писали о его подвиге. Были и очерки, были и рассказы, были и стихотворения. Но матери казалось, что каждый раз забывали сказать что-то самое существенное. То, что знала только она, мать. Поэтому она и взялась за перо.
Валентину Петровну старуха Кучкина ждала. Она испекла пирог, заварила свежий чай. И сперва они неторопливо чаевничали. Пирог оказался вкусным, с вишневым вареньем, и Валентина Петровна похвалила его: вишенки были все целенькие, с отличным запахом и вкусом.
— А это уж, милая, секрет фирмы,—с гордостью сказала Кучкина, но тут же и выдала этот секрет: — Надо, чтобы сорванная ягода ни минуточки не стояла. С дерева — и на огонь!
— Пока сходишь на базар, пока принесешь,— с сомнением покачала головой Валентина Петровна.
— А у меня — собственная вишенка! — похвалилась Кучкина.
Да-да, Валентина Петровна что-то, кажется, уже слышала об этой собственной вишенке. Будто, поселившись в этом доме, каждый жилец посадил во дворе по вишневому деревцу. Но по молчаливому согласию все решили, что урожай с них пойдет детям. Жильцы только следили, чтобы дети не обрывали ягод недозрелыми. Детям отдавали свои вишни и те, у кого не было собственных детей или у кого они уже выросли. Только не старуха Кучкина. Однажды Алеша из озорства, а может, и из чувства протеста нарвал с ее дерева полную горсть вишен и ел их прямо под окном у Кучкиной, сплевывая косточки направо и налево. Кучкина вышла во двор, ласково подозвала к себе Алешу и дернула его за ухо. Вроде бы в шутку, но очень больно. С того дня больше никто не притрагивался к ее дереву, и оно стояло все красное от вишен, когда на других деревьях не висело уже ни одной ягодки. Поступок Кучкиной можно было расцепить как скаредность, но можно было и понять желание старого человека, который уже не в состоянии с ведром или корзиной тащиться на базар, тоже сварить варенья, хотя бы для гостей. Все жильцы, не сговариваясь, так н решили. Тася и Сережа продолжали бегать в магазин с ее поручениями, но только не Алеша. Он вежливо здоровался с Кучкиной, и все. Самолюбивый был мальчик. И тут ничего с ним не могли поделать ни отец, ни мать.
