— Да, я,— махнула рукой Кира Антоновна.— И некогда, и повесть никакой художественной ценности не представляет... Да что поделаешь? Ведь последняя, может статься, радость...
Валентина Петровна смотрела на Киру Антоновну и в который раз поражалась ей.
— Она вам все-таки показала рукопись. Упрямая старуха! А ведь я, как могла, отговаривала ее. Я же понимаю: обнадеживать вы не имеете права, а правду сказать — тяжело и неловко.
— Вот я эту тяжелую правду и бухнула ей в глаза,— сказала Валентина Петровна, отворачивая нахмуренное лицо.— До сих пор в себя не могу прийти.
— Ничего страшного не произошло. Во-первых,— Кира Антоновна, по привычке поднесла щепоть и доверительно припечатала к плечу Валентины Петровны,— я ее уверила, что по первой главе о целой повести судить еще рано, во-вторых, для нее, видимо, главное — сам процесс, а не конечный результат, а в-третьих, неважно ведь, сколько читателей, один или тысяча. Лишь бы они были. Один читатель у нее уже есть.— Она засмеялась.
Валентине Петровне хотелось спросить, где Кира Антоновна берет душевные силы на эту бесконечную доброжелательность, но спросила она по-другому:
— Где вы время берете?
Палеи мши Петровна с удивлением и завистью покрутила головой:
— Счастливая. Для современной женщины такая особенность — клад. А я не человек, если не просплю все семь часов, минута в минуту.
— А ведь я еще и в пьесе играю! — выпалила Кира Антоновна.
Валентина Петровна вспомнила: да, действительно, Кира Антоновна — артистка народного театра и играет Манефу в пьесе Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Сама Валентина Петровна не видела ее в этой роли — как-то не пришлось,— но Аринке нравилось. Правда, Надя пожимала плечами, а Павел Афанасьевич улыбался своей тонкой улыбкой. Но они заядлые театралы, а это все же театр любительский, не профессиональный...
— Ох, и дают же мне прикурить в школе за эту самую Манефу! — весело призналась Кира Антоновна и с какой-то упрямой, металлической ноткой И все-таки как ни нарядно выглядела учитель-ская, в ней было холодно — в самом прямом, а не переносном смысле: батареи чуть-чуть теплились. Валентина Петровна спросила одну молодую, посиневшую в своей модной блузочке учительницу, в чем дело. Та пожала плечами и с горечью ответила: «Экономим!» Валентина Петровна представила себе, что прозвенит звонок на урок, все разойдутся, а она останется тут одна, в холодной учительской, среди сверкающих столов, на которых не было ничего лишнего, с окнами, выходящими на унылый пустырь (школа всего два года как построилась и еще не успела обжить окружающую территорию), и ей стало тоскливо. Она шепнула забежавшей на минутку Кире Антоновне:
— Возьмите меня на урок!
— Пожалуйста,— охотно отозвалась та,— только вы порядком соскучитесь.
