— Ради бога, извините! Нет ли у вас валерианки? Мы свою пролили.
— Есть, а что случилось? Кому у вас потребовалась валерианка?
— Да Кире. Прямо не знаю, что с ней. Считанные разы в жизни плакала, а сегодня успокоить не ногу.
Валентина Петровна схватила пузырек с валокордином,
— Можно мне к ней?
— Конечно. Если вас это не затруднит... Валентина Петровна вошла в спальню соседей.
Мебель у них была почти такая же, да и расставлена точно так, как у них с Павлом Афанасьевичем, и Валентина Петровна вдруг по резкому запаху валерианки и пота вспомнила свой страх, свои слезы, свое отвращение к уродливой обстановке болезни, смерти...
Ну, о смерти тут, конечно, речь не шла, но Кира Антоновна — не та нарядная, подтянутая, сияющая светлыми волосами и белозубой улыбкой женщина, при встрече с которой мужчины преображались, а совсем другая, далеко не молоденькая, с растрепанными волосами, опустившимися чертами лица, сидела на скомканной постели и рыдала. Плакала она, видимо, уже давно, так что у нее и голос охрип, и одышка появилась. И тут же рядом стояли испуганные дети. Мальчики, сцепив зубы, молчали, а Тася ревела на весь дом. У самой Валентины Петровны горло сжало, но она села рядом с Кирой Антоновной и обняла ее за плечи.
— Выпейте и успокойтесь, дорогая...
Кира Антоновна судорожно глотнула лекарство, и, всхлипывая, запила водой. Руки ее тряслись. Валентина Петровна вспомнила свою мать — большую мастерицу успокаивать плачущих. Ее голос при этом звучал и звучал, ни на секунду не прерываясь, ласково, успокоительно, а смысл слов был самый простой, даже банальный...
— Что стряслось? Дети при вас, муж тоже. Надеюсь, и с Надюшей все в порядке. А все остальное, ей же богу, не стоит таких слёз, таких переживаний.
Кира Антоновна несколько раз икнула и сама испугалась своей икоты. Валентине Петровне стало ее невыносимо жалко, и она придвинулась еще ближе.
— Ну успокойтесь же, не надо, разве что-нибудь произошло?
— Я- не могу жить... на свете... такая... какая есть. У меня же все... не так, как нужно...
— Да кто вам внушил эту дикую мысль? Кто вообще имеет право судить, так или не так живет другой человек?
— Видно, имеет,— с горечью вмешался Дима.— Причем публично, на педсовете... Нет, я пойду и набью морду этой ханже-директорше! — вдруг выкрикнул он и сжал свои огромные кулаки.
