Валентина Петровна знала, что отказывать бесполезно.
— И это же не какие-нибудь дутики. Это настоящие алмазные сережки. Ведь таких нет ни у кого!
Да, была у них в доме единственная драгоценная вещь — алмазные сережки, которые, сколько помнит Валентина Петровна, всегда сверкали в ушах матери. Но мать, узнав, что у нее высокое давление, после очередного приступа, когда уехал врач, вдруг приподнялась на постели.
— Поди сюда, Тина.* Помоги мне.— Она сняла сережки, вложила в раскрытую ладонь дочери.
— Ну зачем ты, мама? — сквозь слезы спросила Валентина Петровна, держа на раскрытой ладони маленькие алмазные капельки.
— Молчи, так надо! — сказала мать и насильно закрыла ладонь дочери.— Я знаю, ты не любишь украшений—в отца пошла. Но у тебя, слава богу, есть кому носить.
Эти-то сережки и не давали покоя Аринке. Еще школьницей она прикладывала их к своим ушам — Валентина Петровна застала ее однажды у зеркала. А теперь настало их время, и Валентина Петровна понимала, что Аринка проколет уши и без ее разрешения.
— Не жалко калечить уши — носи,— отозвалась мать, пожав плечами.
— Так ты мне разрешаешь, да? — вскочила на ноги Аринка.
— Только чтоб не какая нибудь бабка, а врач!
— Не беспокойся, мамочка. Все будет сделано с соблюдением строжайшей асептики!
— Что будет сделано? — благодушно спросил Павел Афанасьевич, входя в спальню.
— Скоро увидишь, папочка! — крикнула Аринка и, чмокнув отца в щеку, скользнула за дверь.
— Уши проколоть не терпится.
Павел Афанасьевич промолчал. По лицу жены и ее тону он ие совсем понял, как ему следует реагировать. А собственного мнения на этот счет у него не было.
Валентина Петровна подозревала, что многое в поведении теперь будет исходить от Киры Антоновны. Она даже знала, что через какое-то время сюда явится сама Кира Антоновна как адвокат Аринки, и заранее негодовала: неужто мать родная желает дочери меньше добра, чем какая-то случайная соседка?
Кира Антоновна явилась нарядная, улыбающаяся. Она поздравила их с окончательным вселением, помогла укрепить на месте довольно шаткую ктшжную полку. Павел Афанасьевич, как всегда при ней, улыбался какой-то тонкой улыбкой, а Валентина Петровна, внутренне напрягшись, ждала.
— А в детскую— мы так у себя называем третью комнату — что поставите? — наконец спросила Кира Антоновна, но так непринужденно, между делом, что Валентина Петровна, готовившаяся к отпору, если уж очень будут ущемлять ее права хозяйки, неожиданно начала оправдываться:
— Да у нас и мебели для нее нет. Только еще собираемся покупать. А пока вот хотели поставить Юркину кровать, стол...
— Я вчера после работы забежала в мебельный. Покупать вроде бы ничего и не надо, но хорошая мебель — моя слабость. И представьте, стоит прелестный трельяж от венгерского гарнитура. Кто-то отказался.
— А стоимость? — осторожно спросил Павел Афанасьевич.
— Всего восемьдесят восемь рублей.
— Хорошенькое «всего»! — отозвалась Валентина Петровна, но опять в ее голосе не было должного негодования.
