В середине августа уезжали из Ниды, уютного «морского городка, располагающего к безделью, бездумным прогулкам по берегу залива, по тихой перед закатами красноватой косе, заполненной рыбаками-любителями, к вечерним прогулкам по пирсу, где загадочно и зловеще поскрипывали, покачивали мачтами в звездном небе красавицы яхты.
Мы уезжали в Клайпеду, чтобы сесть на утренний поезд. Было пять часов, самое сонное время перед рассветом. В большом санаторском автобусе мы были с женой только вдвоем, и автобус непонятно почему сумасшедше мчался в лесу по пустынному шоссе, а луна высоко стояла над узким между соснами коридором дороги, и лунный свет ходил вправо и влево позади нас по пустым сиденьям.
Я оглядывался на поворотах и ясно видел это явно связанное с нами, какое-то общительное и обнадеживающее скольжение лунного света по пустым сиденьям, легкое движение теней, прикосновение синего воздуха за спиной. Мы молчали. И помню: было, чувство грустного безмолвного одиночества, не нарушаемого шумом мотора, неизме-римой тишины ночного мира, смутно мелькающего за голубоватыми стеклами, ощущение вселенской заброшенности в этих литовских лесах, в этой далекой от Москвы предосенней ночи, как будто я очистился от всего пережитого, вернулся к первоистокам и плыл с молодой надеждой в страну всеобщей благодати и радости, омываемой волнами доброты, плыл во вторую жизнь.
Наверное, это были редкостные часы остро осознанной связи и повторяемости всего в мироздании.
И чудовищно мощная раскаленная волна взвила меня в поднебесье, я почти ослеп от гигантских полыхающих повсюду молний, почувствовал, что лечу в жарком потоке то ли испаряющейся воды, то ли стремительного вихревого воздуха, злобная всеобнажающая сила на лету сорвала с меня одежду и с головы до ног, будто ошпарила кипятком, содравшим живую кожу, как если бы наизнанку вывернуло чулок,— я уже умирал... Предгибельный озноб обливал лицо пронзительным холодом — мне не хватало дыхания, и одновременно меня корежило в невыносимом жару, переворачивало со спины на живот, унося на воздушной подушке, подобной сковороде с кипящим салом. А рядом в рвущейся оранжевой мути что-то бешено обгоняло меня, обдавало свистящими нахлестами, я едва различил нечто красное, темное, лиловое, что сумасшедше уносилось вперед. Я напрягся из последних сил, стараясь понять, что же такое настигло и перегоняло меня сбоку, и ужаснулся тому, что увидел. Маленькое, в комок сжатое мла-денческое тело со страшной скоростью вращалось в воздухе розовым колесом, и я успел заметить искривленный криком рот новорожденного, болтающуюся кровавую пуповину. За ним, сверкая, просвистело вытянутое серебристое облако, какое-то скопление блистающих молний — не без труда я понял, что это сверкающее скопище, обогнавшее младенца, было кучей разбитых оконных стекол, среди которых черной неуклюжей громадой кувыркалось, мелькало что-то металлическое гофрированное, похожее на гармошкообразно сплюснутую автомашину, поразившую меня, как и промчавшийся розовый младенец. И уже не было сомнений, что я сошел с ума или весь мир вокруг сходит с ума, утратив закон земного притяжения.
