В этот пасмурный день голые березы стояли в тумане, пахло дымком (где-то жгли листья), а я |ел по больничному парку, по асфальтовой дорожке облетевшей аллеи и думал о том, что скоро зима, сугробы, декабрьские холода,— и представлялась мне почему-то натопленная изба, ровный жар от печи, запотевшие от самовара оконца и каравай пахучего, еще теплого хлеба на столе.
Но мысли мои текли лениво, сонно, ибо уже две недели давали мне успокоительные лекарства, вызывая нерушимое состояние прямой белой дороги в пустоте, где я иду равномерно, механически, равнодушный ко всему на свете, лишенный остроты недавней боли.
И тут на сыром асфальте меж чернеющих листьев увидел я какой-то слабо шевелящийся шнурок, на который чуть было, не наступил, и остановился, не поняв сразу, что задержало мое внимание.
По асфальту полз дождевой червь, энергично подтягивая и распуская свое розовое, свитое из колец игольнообразное тельце, и я поразился его нацеленному, устремленному движению. Он полз, видимо, на левую сторону аллеи, к другому газону, где была такая же, как на правой стороне, осенняя трава, такие же опавшие листья, такая же земля — для чего он полз туда?
И я удивился тому, чему не удивился бы лет пятнадцать назад,— этому дождевому червю, наделенному, по-видимому, неким сознанием, желанием и целью ползти куда-то, хотеть чего-то (может ли хотеть червь?), ведь движение — это уже хотение разума, стремление, выбор или команда инстинкта, отвергающая бессмысленную неподвижность.
«Да что ж это такое? Всюду ищу то, чего не объяснишь»,— подумал я, усмехаясь над этим своим невинным пороком, и вдруг залюбовался разумным совершенством червя, ритмичными сжатиями и разжатиями, плавной гибкостью его остроигольной плоти, почти красноватым ее цветом (почему красноватым, если он, червь, пропускает через себя землю?) — и еще раз убедился в разумности и соразмерности природы. Вспомнились великолепные стихи Державина, строка из них: «Я червь, я бог...» — и возникло сопротивление этой прямой и, как мне показалось, неточной метафоре, унижающей смысл великого прарождения каждого существа в единой цепи творения — полную великого смысла работу природы.
«Странно,— думал я.— Всю жизнь в моем понимании дождевой червь предназначался, пожалуй, только для рыбной ловли, а сейчас я поражаюсь его совершенству и красоте и даже не отрицаю в нем сознания. Что же тогда есть всё вокруг нас? Мы знаем обо всем, наверное, чуть больше, чем этот червь знает о нас».
И я продолжал внимательно смотреть на его передвижение, чувствуя, как двухнедельная апатия, лень и безразличие уходят от меня. А мимо по аллее начали прогуливаться больные, и уже неудобно было стоять посередине асфальтовой дорожки и с серьезным видом таращить глаза на дождевого червя. Они, больные, могли превратно понять меня — о, постоянная условность, мешающая нам жить! Но мне стало неприятно от хинной ухмылки на младенчески толстощеком лице парня, одетого вместо пальто в больничный подпоясанный халат:
щекастый, толстоватый парень этот ежедневно встречался мне в столовой. И, заметив его ухмылку, я про себя, как новообретенному знакомому, сказал червю: «Ползи, брат, ищи» — и, несколько возбужденный, пошел по дорожке в глубину аллеи.
«Как я не понимал этого раньше! — упрекал я себя.— Почему вот здесь, в больнице, червь, случайно увиденный под ногами, вызвал такое чувство, что все мы в мире связаны одной неразрывной цепочкой?..»
Я отошел метров на сто и внезапно с неожиданным беспокойством оглянулся, точно от чужого взгляда, направленного мне в спину.
Младенчески круглолицый парень задержался возле фонарного столба, на том месте, где только что стоял я, и, набычась, пристально глядел себе под ноги. Потом он неуклюже шагнул вперед, сделал слоновьей ногой твистообразное движение, как если бы раздавливал окурок на асфальте, и, подняв плечи, вразвалку зашагал в противоположную от меня сторону.
И, хорошо понимая, что сейчас сделал круглолицый парень, я вспоминал, что его привезли в больницу с почечной коликой (его крики, стоны в палате были много часов слышны в коридоре), но эта его боль, которая в тот день вонзалась во всех нас бедой и сочувствием, представилась сейчас фальшивой, неистинной, даже враждебной мне.
Парень все дальше уходил по аллее гуляющей развалкой, я же подошел к тому месту, где минуту назад увидел дождевого червя.
Там было лохматое мокрое пятно, напоминавшее раздавленную красную смородину.
