«Конец! Всему конец!» — ревел чей-то утробный лохматый, будто из вселенской бездны, голос, он оглушительно трубил, торжествующе злобно грохотал, а я с тупым отчаянием, с безумной жалостью к погибающей земле увидел внизу, в многокило-метровой глубине подо мной, багровые спирали, фиолетовые протуберанцы, текущие в разные стороны реки огня, фонтаны ослепительных пульсаций неземного света, неистовые бури пожаров, обширные взрывы, от которых нескончаемым кипящим пламенем разливались огненные круговороты волн, словно от кидаемых самой Вселенной громадных метеоритов, насмерть раскалывающих землю. Меж этих дьявольских океанов огня, в прорехах адской мглы шевелились, извивались судорогами в невыносимой боли, рассыпались в прах города, на их месте пылали красные пустыни, и над расплавленной землей угольно торчали гнилыми зубами скелеты каких-то башен. А над ними, подхваченный взрывом, вертикально взмывал в небо, распадаясь длинными клочьями пламени, одинокий трамвай, сгорающей ракетой уносился в зенит по вздыбленным рельсам, и были немы и страшны в его окнах силуэты мертвецов и особенно — обезумелое в закостенелой смертельной гримасе лицо вагоновожатого, сплюснутого железными стенками вагона. И как не проявленные до конца фотографии. Проступали в глубине, на асфальте шоссейных дорог, тени исчезнувших машин и рядом — другие тени, бестелесные знаки куда-то бежавших и распыленных в движении людей — отпечатки недавней человеческой плоти, навсегда законченной жизни.
А раскаленный поток воздуха нес меня в никуда на своей пекущей тело подушке, и сознание мое постигало, что только один я и в самую секунду катастрофы появившийся на свет младенец еще жили, чтобы подвергнуться самой жестокой казни — погибнуть последними. Но нет, моя плоть тоже молниеносно сгорела на земле, а работало сознание, отделенное от тела, от умершей вместе со всеми плоти. Самым чудовищным было то, что где-то надо мной с вселенским грохотом развали. Вались миры, вверху бушевали дьявольские бури, изливалась в небе и разбрызгивалась там всепоглощающая лава — это пульсировали, взрывались звезды, рушились планеты, вращалась обезумелой каруселью наша Галактика, а внизу безднами чернели, зияли коричневые ямы выпарившихся океа-нов, и темные извивы превратившихся в пар рек старческими морщинами рассекали круглую обуглившуюся землю, умирающую в судорогах агонии.
И с криком ужаса, застрявшим в горле, до конца не очнувшись от смертной безысходности, я проснулся.
«Неужели все это кошмар? — подумал я, еле переводя дыхание, ощупью зажег свет в изголовье, с неверием оглядывая потолок, стены, книжные полки своей комнаты, тихой, мирной, ночной.— Да, я вижу свой кабинет, книги Толстого, Чехова, слава богу, все еще существует»...
И вдруг я ощутил такой голод, что в обморочной слабости даже закружилась голова. Тогда я вышел на кухню, открыл холодильник, дрожащими руками отрезал кусочек колбасы, вожделенно намазал горбушку белой булки сливочным маслом, с наслаждением вдохнув родной и земной запах хлеба...
Потом я долго стоял у запотевшего окна, затопленного черной осенней тьмой с редкими огнями уличных фонарей, и, слушая удары ветра по крышам, думал о том, что эти кошмары стали посещать меня в глухие ночи все чаще.
