По сравнению с вечностью жизни это — замкнутое пространство в форме движения, красоты, страстей, незавершенных явлений, а люди — покорные слуги их. Только пока еще никому не дано до конца понять, во имя чего существует все это. Во имя чего жизнь и во имя чего смерть. Что это — видоизменение формы материи? Духа? Наказание? Счастье? Мосты для перехода? Или же просто обыденность этого мира, быть может, созданного именно так, а не иначе, чтобы не задавать ему «детских» вопросов. Но фальшивый оптимизм, имеющий ответы на все случаи бытия,— это форма ширмы, за которой скрывается сонная и сытая физиономия равнодушия. Тот же, что пытается почувствовать чужое страдание, как свое, кто готов услышать крик боли и крик о помощи, тот и в грозный час не перестань искать ответы, выбирая форму зеленой равнины, откуда ближе путь к милосердию.
Павел
Впервые мы увидели ее в холле санатория возле стола для пинг-понга.
Она была в сером свитере, в узкой прям (юбке, ее светлые волосы были коротко подстрижены, она откидывала их со лба после каждого разящего удара ракеткой, при этом темно-cepые глаза ее кротко улыбались. В ту послевоенную пору был я студентом, не обходил внимание ни одну молодую женщину и сразу заметил и ее улыбку, и ее сильную, тонкую фигуру, напоминавшую древнюю египетскую статуэтку. И главное, я заметил ее партнера — очень высоко поразительно хорошо скроенного красавца статью уверенного в себе человека, почему-то вызвавшего у меня колдовское видение туманного далекого и студеного Петербурга. Я учился на историческом факультете, не был лишен воображения и, глядя на красавца гиганта, невольно представлял сани с медвежьей полостью, мелькающие в морозных кольцах фонари, сыплющуюся изморе в пролете Невского, над которым накалено и голо висела январская луна, взвизги полозьев, почти онегинский бобровый воротник на николаевсксого шинели, покрытой алмазным сверканьем («морозной пылью серебрится...»), и рассеянный снисходительный взгляд кавалергарда.
— Видал, артиллерист, какая пара в нашем Доме появилась! Экземпляры!..— восхищенно проговорил Павел, мой сосед по палате, бывший полковой разведчик, теперь учитель военного дела
сибирской школе под Иркутском.— Чуешь, какая картинка? Лебеди — да и только! Эх, ежели б не рука, поиграл бы я с нею в пинг-понг!..
В пронзительно синих глазах Павла весело промелькнули отчаянные огоньки; он поправил свой пустой рукав, приколотый английской булавкой к новому офицерскому кителю без погон, и, словно бы потягиваясь, вдохом выпрямил крутую грудь, заслоненную золотым панцирем орденов. А она легко выиграла, спокойно положила ракетку на стол, «кавалергард» с ласковым добродушием усмехнулся ей, набросил пиджак на плечи, они пошли к выходу, независимые, не замечая никого вокруг.
— Хороша пара, черт ее разбери. Прямо сказка — тысяча и одна ночь. Наверняка молодо-жены,— сказал Павел и затуманенными глазами проводил их до конца холла.
— Урожденная княгиня Голицына. Урожденный граф Шереметев,— пошутил я довольно глупо.— Откуда они, эти аристократы? Кто они? Анахронизм.
— Вот именно,— согласился Павел задумчиво. Помню, мы плохо спали эту ночь, я слышал,
как ворочался и дышал Павел, а мне все время представлялась ее безразличная улыбка, прямая спина гимнастки, ее движения возле теннисного стола, не резкие, а плавные взмахи ракеткой, и представлялась нежная усмешка молодого, проигравшего партию «кавалергарда», его дорогой пиджак на голубой шелковой подкладке, небрежно наброшенный на плечи. А мой товарищ по палате все длинно вздыхал на своей постели, взбивал кулаком подушку, шуршал одеялом, наконец, спросил негромко:
— Тоже не спишь, что ли? Ясно. Понятно.
Небось, эта лебедиха в свитере перед глазами?
— Что-то сон не идет,— ответил я, притворно позевывая.
