Муж измучил меня своей ревностью, я не вынесла, и мы расстались в мае сорок первого года. И как странно и страшно, что он был убит в первый месяц войны под Брестом. А когда узнала, что прислали похоронку, то долго и горько плакала, не могла забыть, как он пришел проститься перед отправкой на фронт. В тот день он показался мне уж совсем чужим, непривычно напряженным, бледным, на нем была новая гимнастерка, новая портупея, а рубиновые кубики лейтенанта в петлицах почему-то особенно испугали меня. Он старался улыбаться и все повторял с жуткой мальчишеской бравадой: «Ты не любишь меня, значит — меня убьют». Я никогда раньше не видела, чтобы так жалко, беспомощно блестели его глаза, так жалко дрожали пальцы, в которых он мял Пилотку. Что было с ним? Зачем он пришел? Неужели чтобы помучить меня? И помню его ужасные угрожающие слова: «Когда меня убьют, ты замуж не вздумай выходить. Я это предательство с того света увижу. Ангелы мне доложат». И как-то нехорошо засмеялся и попросил: «Ну, поцелуй меня напоследок, чтоб я помнил, когда в смертный час в небо смотреть буду. У тебя ведь глаза, как небо...»
Я не поцеловала, а обняла его, с жалостью прижалась щекой к его груди — и вот до сих пор чувствую запах его новой гимнастерки, его кожаной портупеи.
Потом он сказал почти весело: «Прощай»— и пошел к двери, а я навсегда запомнила его мальчишеский затылок, светлые кудрявые волосы и незнакомую покачивающуюся походку. Нет, я уже не любила его, но бесконечно жаль было всего, связанного с ним.
А после известия о его гибели я не могла найти себе места, все не могла себе простить, все представляла его последний час, как он лежал в поле, умирая, глядел в небо, и страдал, и ненавидел меня за то, что я не поцеловала его, когда прощались.
Потом были страшные годы оккупации в нашем городе, страх, голод, враждебные лица, чужой запах, немецкая речь, а после смерти мамы настали совсем серые ночи без огня, без тепла, когда с сумерек до рассвета ветер гудел по крышам, свистел в развалинах улиц, мертвых пустырей. Я прислушивалась к этому гулу и, кусая подушку, плакала о своем сиротстве, об одиночестве, о прошлом и вспоминала счастливое, солнечное время. И тогда мне казалось, что все, что случилось между мной и мужем, было непростительно для обоих; я, избалованная, не понимала главного — он до отчаяния измучил меня ревностью только потому, что любил безумно, а после развода сам искал смерти, хотел умереть...
И вот пришли, наконец, прекрасная весна и прекрасное лето сорок пятого года. Весь наш город днем и ночью радостно выходил к вокзалу — бесконечные эшелоны шли из Берлина с гармонями, смехом, песнями, плясками: возвращались с войны победители. И наш город, как в горячке, ожидал своих счастливцев, кого сохранила судьба, кто остался в живых. А мне некого было ждать. Да я и не ждала, но тоже выходила к поездам, стояла одиноко в стороне от толпы, от этой радости и смотрела на веселые лица солдат, на помолодевших женщин и думала, что сама за годы оккупации постарела на десять лет, стала худа, некрасива, молчалива, как, будто жизнь моя была прожита уже до донышка. И однажды поразилась и испугалась, услышав возле себя молодой голос: «Черт побери, какие глазищи, вот Золушка так Золушка!» Я подняла голову, увидела перед собой офицера, почти мальчика, невысокого, белокурого, вся грудь была в орденах, а в руке он держал чайник и как-то Удивленно, тихо смеялся. Я вся сжалась, решив, что он смеется надо мной, над моим убогим видом, над моим жалким лицом, рванулась от него, а когда бежала по улице домой, без конца заглядывала в стекла окон, пытаясь увидеть свое лицо в стекле отражались только глаза, блестящие, как у зверька. Дома же посмотрелась в зеркало и с горечью долго рассматривала ранние морщинки...
Утром я все-таки не выдержала, привела себя в порядок, выгладила платье, истратила последнюю капельку духов — и опять побежала на вокзал, к людям, к музыке, к праздничному шуму, которым продолжал жить наш город. Город же стоял на перекрестке железных дорог, и в тот день на вокзале было настоящее светопреставление, какой-то веселый ад... Подошло сразу несколько эшелонов, и на путях все перемешалось, двигалось, танцевало, солдаты пели, целовались с женщинами, женщины смеялись и плакали, дети искали кого-то в толпе, обнимали за ноги незнакомых солдат, а на площади кто-то пьяненький стрелял в небо ракетами.
