Если человеку суждено умереть, то, как одинок он в трагической жизни своей и как ничтожны страсти его: любовь, честолюбие, корысть. Кто поможет ему? В XX веке гомо сапиенс, подчиняясь вещам, принес в жертву им свою душу и в погоне потерял себя в пустыне равнодушия, зависти и бесстыдства. Но, по сути, вся его жизнь — это погоня за смертью, чтобы оплатить по всем счетам и вернуть долг земле.
Я не пессимист и не оптимист, я отверг позицию бесстрастного наблюдателя, верю в красоту мира, в разум и хочу красотой и некрасотой воздействовать на сознание людей, в конце концов, сея зерна надежды и, быть, может, обманывая самого себя бессмертием добродетели.
Наверное, для сохранения душевного равновесия и безмятежной бодрости надо жить, не замечая отсчета времени. Но как только случайно либо намеренно я задерживал внимание на нежных скачках часовых стрелок, то ужасался: невозвратимы еще полчаса, еще час, еще месяц, еще год, а значит — еще мгновение неповторимого бытия утекло в вечность. Как я жил этот день, этот час, эти секунды? Ради чего? Пустота или смысл? Любовь или ненависть? Правда или ложь? Может быть, все это сплетено в один клубок, который невозможно распутать и размотать? Во имя чего?
И я все чаще думаю, что жизнь человека — это бег на короткую дистанцию. Задыхаясь в навязанном ему ритме, он бежит, глотая слезы печали и радости, достигает финиша, в бессилии падает на последнем метре пути — и возвращает свое уставшее бренное тело земле, так и не познав, не осмыслив краткое существование в этом прекраснейшем из миров.
Этот земной путь человека исследует и познает не наука, не философия, не социология, даже не история, а литература, которая по целям своим и предназначению добрее, мудрее и нравственнее всех наук.
Однажды на рассвете проснулся под непрерывный шум деревьев под окном и с трепетом и удивлением подумал: кто же задолго до меня рождался и умирал в моем роду? Кто жил, любил, надеялся, страдал в бесконечной череде моих далеких и близких предков по женской и мужской линии — моей матери, отца, деда, прадеда, моих дядей, сестер и многих, многих тех, чья родственная толика сообщена теплу моей крови?
Едино ли все это? И есть ли это все во мне? Раз так значит, я частица огромного целого, «сего моего рода, уходящего далеко назад, во тьму тысячелетий. Там, у истоков, были некие он и она та, кому я обязан жизнью, рождением своих детей, своей удачливой и грустной земной дорогой.
Как я хотел бы угадать сейчас, кто же они были, эти «кто-то», далекие, как звезды, он и она, без кого тьма несуществования не раскрылась бы передо мной светом рождения.
