— Слушайте, Павел, сколько вы получаете, если не секрет?
— До семисот рублей,— ответил он и с беззаботным ухарством заговорил:— А что? Не хватит? Заработать всегда можно! В Сибири да не прокормиться? Одной охотой и рыбой проживем. Со мной ничего бояться не надо! Я ведь парень-ежик!..
Она вздохнула с печальным сожалением.
— Какой вы все-таки наивняк, парень-ежик, в голенище ножик. Так, кажется, в частушке? Я ничуть не сомневаюсь, что вы прекрасный охотник и рыболов. Но я работаю в геологическом управлении и получаю в два раза больше, чем вы. Кто же в семье будет править? Вы? Нет, не вы. Поймите, Павел, женщина всегда должна чувствовать превосходство мужчины во всем. Представьте, как будет задето ваше самолюбие с непослушной женой, которая и детей народить вам не захочет.
— А вы командуйте, рад буду, ежели умно сумеете,— ответил огорченно Павел, налил нетвердой рукой в бокал шампанского, пододвинул бокал к Веронике Викторовне, затем разлил коньяк в рюмки и в раздумье подмигнул мне, как бы призывая к дружескому участию.— Что ж, за здоровье моей невесты, которая не хочет хорошей женой быть хорошему мужу. А напрасно вы!— сказал он неожиданно страстно, и темный румянец ярче загорелся на его скулах.— На загляденье была бы пара! Напрасно вы, ей-богу!..
С надеждой хоть чуточку согреться я выпил рюмку, но коньяк не согрел меня, ледяной холод волнами стлался по гигантскому залу, где, кроме нас, по-прежнему не было, ни души и в огромные, от пола до потолка окна, сплошь заросшие инеем, пусто светило январское солнце, отчего было еще холоднее. Меня пробирала дрожь и от этого пустын-ного ресторанного ледника, и от этого нелепого и мучительного разговора, который уже недозволенно переходил какую-то хрупкую грань, принятую в общении между почти незнакомыми людьми.
И эта отчаянная искренность Павла, не признающего никаких условностей, его наивная страстность, по всей видимости, забавлявшая Веронику Викторовну, были неприятны мне как опасное препятствие, которое не в силах был преодолеть влюбчивый Павел, готовый не шутя подчиниться вот этому вздернутому носику, этим безмятежно смеющимся глазам загадочной геологини.
— Хор-рошая была бы пара!— повторил Павел с азартом и, наклонив голову, бережно взял руку Вероники Викторовны, подержал на своей лопатообразной ладони, подобно драгоценности, вполголоса спросил: — Разрешите поцеловать?
Она легонько потянула кисть из его ладони, взглянула искоса.
— Зачем? К чему ещё эта сентиментальность?
— А может, я вас с первого разу полюбил, как увидел только. Может, всю жизнь вас искал. Бывает такое?— снова хрипло сказал Павел.— Бывает или нет?
— В жизни бывает все,— ответила она безразлично и, вздрагивая плечами, оглядела зал.— Даже то, что мы зачем-то сидим на этом северном полюсе, и вы говорите мне что-то совсем ненужное, лишнее. Это тоже входит в разряд «бывает». Дорогой мой жених, о чем мы с вами будем говорить, если станем мужем и женой? Мы со скуки умрем оба!
— Со скуки? Это как же?— горячо встрепенулся Павел.— Да ежели бы вы... Да я на руках бы вас носил, как ребенка! Зацеловал бы вас, заласкал бы! Разве вы заскучали бы? И говорун я большой, сказки и байки всякие знаю!
— Вы не сможете носить меня на руках. И я не люблю, когда меня целуют,— с еле заметной неприязнью быстро проговорила она, опуская глаза, и отвернулась.— Послушайте, Павел,— поспешно сказала она, уже поправляясь и смягчая случайно вырвавшуюся фразу,— поймите же, наконец... Я не гожусь вам в жены. Если я не убегу от вас после первой брачной ночи, то вы сами прогоните меня на второй день. Я не для вас, поймите! Ну, пора, кажется. Хватит, мне надо идти.
Она встала, улыбаясь своей кроткой улыбкой.
— Понятно!— с прежней неудержимой и уже страшноватой веселостью отчетливо выговорил Павел, и смуглость сошла с его лица.— Понял отлично! Не могу носить вас на руках. Вероника Викторовна, потому что конечность у меня одна. Единственная. Но она четырех рук стоит!
— Павел Алексеевич...
