— Не чересчур ли?— заметила Вероника Викторовна, ее влажные от растаявшего инея ресницы смешливо подрагивали.— Неужели для одной гостьи вы устраиваете такой роскошный пир? Смотрите, Павел Алексеевич, не хватит чем расплатиться, наберетесь позора перед всем миром.
— Нам не страшен серый волк,— беспечно
сказал Павел и, должно быть, вступая в крупную игру, опять превесело обратился к официанту, невозмутимо чиркающему карандашиком в блокноте:— Поправку, дружок, на ходу сделай. Три бутылки коньяку. И десять бутылок шампанского. И все тащи сразу, чтоб стоял боезапас на страх врагам и русский глаз радовал. Считай, что в твоем ресторане мы свадьбу играем. А друзья, они, может, еще подойдут. Давай работай, кореш, да на полусогнутых, чтоб скорость была, как в полковой разведке перед наступлением! Ясно? Повторять не надо?
Павел отдал это приказание с выработанной военной четкостью, исключая тоном голоса всякую лишнюю сейчас шутку, и я отметил, что он умеет отлично владеть собой. И, подумав об этом, увидел уже знакомое выражение вопросительной насмешки в глазах Вероники Викторовны. Она спросила:
— Скажите, Павел, кто вы такой? Купец-миллионер? Мот? Сочинитель научно-фантастических романов?
— Вопрос ваш понял. Даю настройку: раз, два, три. Прием,— мгновенно перешел на иронию Павел и, наклонясь к ней, заговорил с ласковой непринужденностью:— Кто я такой? Отвечаю по пунктам анкеты. В гражданской войне не участвовал. В оппозиции не был. Участвовал, однако, в Отечественной. Бывший полковой разведчик, взявший тринадцать «языков». Звание — гвардии лейтенант. Трижды ранен. Войну кончил на Одере. Двадцать шесть лет. Место жительства — Красноярский край. Холост. Ищу подругу жизни. Такую же красивую, как вы. С такими же глазами «дикой серны», как в песне поется, с такой же фигурой, в таком же сером свитере, как у вас.
— Да, да,— проговорила Вероника Викторовна, изображая гримаской шутливую грусть.— Застенчивость вам не угрожает. Впрочем, тринадцать «языков»... Тринадцать — несчастливая цифра, цифра смерти.
— Ерунда!— жарко возразил Павел.— Тринадцать — моя любимая цифра. И служил я в тринадцатой дивизии. Кому как, а мне эта цифра наподобие счастья. А что?— заговорил Павел с нарочитым вызовом.— Я парень, в общем-то, везучий, серьезный, смелый, идите за меня замуж, Вероника, не пожалеете! Уж я-то вас никому в обиду не дам! Как у господина Христа за пазухой... Будем жить хорошо, детей нарожаем штук шесть, нянчить вместе будем. До самой смерти не изменю...
— О, силы небесные!— воскликнула Вероника Викторовна и даже сложила молитвенно ладони под подбородком.— Вы предлагаете мне руку и сердце?
— А почему не верите?— нестеснительно-дерзко выговорил Павел.
— И я вам нарожаю детей шесть штук и буду стирать пеленки и печь пироги?— продолжала Вероника Викторовна оживленно и потянула бледно накрашенными ногтями папиросу из коробки Павла.— И так мы будем жить с вами счастливо, радостно, патриархально? Изо дня в день? До самой смерти?
— Я беречь и жалеть вас буду,— сказал Павел и предупредительно чиркнул зажигалкой.— Я парень хороший. Вам спокойно со мной будет. Только вот,— он помедлил, добавил неодобрительно:— Только вот курить вам не разрешил бы. Не женское ведь дело. Не люблю, когда женщины курят.
— Это, пожалуй, надобно учесть.— Она опустила глаза, прикуривая от зажигалки Павла, ее, казалось, невинно нежные земляничные губы выпустили дым и изогнулись в не сдержанной ею улыбке.— Значит, так: пеленки, агусеньки, шесть штук малюток, которых надо вместе с вами нянчить в полной любви и радости. Какая чудесная идиллия, Павел Алексеевич, дорогой мой нежданный жених!
— Почему смеетесь?— насторожился Павел и тотчас замолчал, строго следя за белесым официантом, который с перегруженным подносом, осторожно ступая, возник перед столом, не совсем уверенно расставляя закуски, бутылки коньяка и бутылки шампанского.— Ну, что застеснялся, друг? Жестикулируй, как положено!— поторопил Павел командирским голосом.— Сколько тебе заказывали шампанского? Десять бутылок? Принеси тринадцать! Учел? Чертову дюжину, на счастье. Одну нам на стол, остальные вон туда — на соседний, все расставь, чтобы красиво было! Почему смеетесь?— повторил он, поворачиваясь к Веронике Викторовне, упорно заглядывая ей в глаза.— Какая еще такая идиллия?
Она закинула ногу на ногу, чуть отклонилась на стуле, ее грудь так полновесно обозначилась под свитером, что скулы Павла покрылись смуглым румянцем.
