Павел обжигающе глянул на меня, лицо его обрело замкнутое, жесткое выражение, и, шагнув навстречу Веронике Викторовне, он сказал твердым голосом убежденного в своей правоте человека:
— Я просил вас лично поговорить со мной, а вы пришли с охраной.
— Слушайте вы, чудак, поймите, я пришла из чистого любопытства, а не потому, что вы неотразимый покоритель женских сердец,— насмешливо заговорила она, и ее опушенные инеем ресницы дрогнули.— Не кажется ли вам, что наше странное знакомство принимает фантастическое направление? Не слишком ли?
— Не слишком,— глухо ответил Павел, точно не сомневаясь ни в чем.— Спасибо. Благодарю.
— За что?
— За то, что пришли.
Она тихонько свистнула, прижала к губам меховую муфту, внимательно разглядывая Павла. А «кавалергард» молчал, плотно вбитый в сибирскую доху, его красивое холеное лицо, брезгливая складка рта как бы подтверждали, что он только из уважения к женщине вынужден сдерживать себя в рамках воспитанности и приличия, терпя этот оскорбляющий слух разговор.
— Ну что ж, пусть так,— после краткого колебания сказала Вероника Викторовна и сухо кивнула «кавалергарду».— Подожди меня, Всеволод, в санатории. Все это очень любопытно.
— Хорошо, я буду ждать,— послушно проговорил «кавалергард», глядя на Павла со спокойной ненавистью.
132
И по этой фразе я понял, что она сильнее его, а он, величественный, сдержанный, покорен ей, подчинен, предан, и неприятное чувство, будто вместе с Павлом я становлюсь участником несправедливого заговора, покоробило меня.
Помню, в ресторане, совершенно безлюдном в этот дневной час, необычно просторном, с высоким потолком, стыл ледниковый холод, ощутимо дующий по белым скатертям, по снежным пирамидам белых салфеток, по стеклу сиротливых бокалов на столиках; и здесь, когда разделись в пустом же и холодном гардеробе, вошли в зал, Павел весело огляделся и, барственным жестом завсегдатая призывая официанта, восклицательным знаком возникшего из-за портьеры, сказал мне с лихим удовлетворением:
— Эх, и гульнем мы сейчас, как после везучего поиска!
Официант с округлыми белесыми щеками поспешно проводил нас в центр зала, который подобен был арене цирка, к столику, стоявшему на возвышении и, вероятно, из особого уважения предложенному Павлу при виде его орденов. Я же заметил под шелковистыми усиками Павла одобрительную ухмылку; он вежливо отодвинул стул, приглашая Веронику Викторовну сесть, сказал:
— Я прошу вас быть вроде бы у меня в гостях. А застольем разрешите командовать мне.
Вероника Викторовна поправила воротник свитера, выпрямила спину.
— Постараюсь поудачнее сыграть роль гостьи, но о чем мы с вами будем говорить? Павел, Павел... простите, не знаю вашего отчества.,.
— Павел Алексеевич. На фронте друзья звали меня Павлуша. Мне это нравилось. Что вы будете есть? Что будете пить? Коньяк или шампанское? Приказывайте, теперь всё в нашей власти. Возьмите меню.
Она взяла меню и, не взглянув, отложила его.
— Представьте, я не пью ни коньяк, ни водку. Шампанское терпеть не могу. Что буду есть? Съем один мандарин. Я сыта. Так о чем мы будем с вами говорить, Павел... Павел Алексеевич?
— Погодите!— с тихой властностью остановил Павел, обволакивая ее синевой глаз, и, откинувшись на спинку стула, подозвал официанта, торопливо подошедшего с почтительно вопрошающим взором.— Так что же, друг, выходит, мы в ресторане одни и чаевых, и заработка нет?— заговорил он дружелюбно, как с давним знакомым.— Ясно и понятно. Что ж, постараемся выручить тебя, друг сердешный. Шашлычок найдется в этом заведении? (Официант чуть опустил брови). Прекрасно. Суп харчо? (Опять движение бровей). Замечательно. Ну, к этому все остальное. Травки-муравки всякие. По-русски и по-кавказски. Как в лучших домах Берлина. А главное, вот что!— Павел немного поду-мал, окидывая взглядом, огромный пустынный зал и артистично щелкнул пальцами.— А главное вот что, дружок. Две бутылки коньяку. Самого марочного, лучшего. Ясно? И пять бутылок шампанского, если не жалко. Ясно, дружочек-пастушочек? Быстрота учитывается в ведомости и без нее. О'кей!
