Между тем новые соседи, даже принимая гостей, продолжали жить своей обычной жизнью. Дело в том, что за столом сидело только двое из троих детей, и Кира Антоновна время от времени спрашивала:
— А где же Сережка?
— Не знаешь? — отвечал ломающимся баритоном шестнадцатилетний Алеша.— Все еще гоняет в хоккей.
— Может, позвать его? — заколебалась мать.
— По-моему, не надо. Что он — сам не знает, когда надо являться домой?
Он был прав, этот красивый, с пробивающимися темными усиками парень. Но что-то жестковатое в его голосе, его взгляде, вероятно, уловила и мать, потому что тут же невинно спросила:
— Может, в наказание оставим его без ужина? Ее дети перестали жевать и взглянули на мать.
Тася тут же положила вилку, решив остатки своего ужина сберечь для брата. Алеша же понимал, что мать шутит. Видно, и еле приметную иронию в ее словах ему дано было уловить, потому что он отозвался:
— Нет, по-моему, оставлять без еды жестоко — так ведь раньше наказывали гимназистов, еще до революции. Наказать, но как-то иначе.
— А как? — спросила Валентина Петровна — ей интересен был этот рассудительный парень.
— Ну... Не пустить гулять.
— А он убежит,— болтая ногами, заметила Тася.
— Коньки отобрать. И клюшку.
— Куда же мы их спрячем? — спросила мать, смеющимися глазами оглядывая комнату.— Тут вроде и местечка такого нет...
— В сарай. И ключ в твою сумочку.— Он все продумал, этот холодновато-рассудительный парень...
Наконец на лестнице раздалось звучное клацаем коньков, и на пороге появился герой уличного хоккея. От него потянуло запахом ветра, снега, улицы. Дверь в прихожую была отворена, и Валентина
Петровна невольно наблюдала семейное воспитание в действии. Алеша что-то строго выговаривал брату на ухо и кивал на дверь. Тася просто изливала свою радость, прыгая на упругих прямых ножках. Собачка разделила ее радость: несмотря на толстое брюхо, она исхитрилась подпрыгнуть и лизнуть Сережку прямо в губы. Когда он со своим мокрым чубом и шмыгающим носом очутился за столом, Валентина Петровна поняла, почему Сережку так любят брат и сестра: из всех троих он больше всего походил на мать: то же круглое, открытое, щедро улыбающееся лицо, те же белые зубы. Валентина Пет-ровна вспомнила своего узкоплечего очкарика Юрку, и сердце се защемило: как он там, в далеком Крыму, в великолепном, комфортабельном, но пропахшем лекарствами санатории? Ей вдруг захотелось, чтобы он подружился с Сережкой, чтобы так же самозабвенно гонял шайбу по обледенелой, блестящей в свете фонарей улице.
