Аринка, девица бойкая и настырная, ходила объясняться в приемную комиссию. Ей показали рецензию на ее сочинение. Там было всего три фразы: «Тема раскрыта схематично. В сочинении слабо использован текст художественного произведения. Нет убедительной концовки». И Аринка, держа в одной руке эту рецензию, а другой утирая слезы, сказала слова, которые глубокой обидой отозвались в сердце матери:
— Лучше бы я написала сама!
Ах, как хотелось Валентине Петровне, чтобы ее Арника, конечно же, любящая дочь, оказалась самую малость еще и великодушной. Ровно настолько, чтобы сказать:
— Брось переживать, ма. Может быть, сама я, без твоей помощи, вообще бы не вытянула и на четверку. Скорее всего. Ты же помнишь, как я готовилась... Да и о чем говорит эта четверка? Ровным счетом ни о чем. Конкурс был сумасшедший, после экзаменов осталось двое на одно место, при всех равных, кому-то надо было давать от ворот поворот. Я вытащила пустой номер. Что ж, повезет в следующий раз...
Но она сказала другое:
— Лучше бы я написала сама! По крайней мере, не на кого было бы обижаться.
Да, лучше бы она написала сама... Но после торжественного вручения аттестата зрелости Аринка вдруг ощутила опасную свободу и с головой окунулась во вес те удовольствия, какие предоставляла жизнь в небольшом городке: выпускной бал под оглушающие звуки эстрадного оркестра, и не где-нибудь, а в ресторане, после него прогулка на лодках по реке и ночевка п палатках. А потом весь месяц последние сеансы кино, возвращение домой за полночь и сон чуть ли не до обеда... Она осветлила свои густые русые волосы, выщипала брови до еле видной ниточки, выкрасила в такой яркий цвет ногти, что они казались окунутыми в свежую кровь... При бабушке она бы постеснялась, при бабушке она бы не посмела. Бабушка пошепталась бы с нею в уголке— смотришь, девка остепенилась бы на следующий день после выпуска. А без бабушки она опомнилась лишь за неделю до экзаменов: смыла лак с ногтей, связала волосы в две скромные метелочки, надела вылинявший ситцевый сарафан и принялась за учебники.
