— Угу,— промычал он ядовито и в полумраке сел на постели, пошарил папиросы на тумбочке, заговорил с неожиданной злостью:— Чуешь паря, что скажу тебе? Не ведаю, почему так со мной иногда дьявольщина случается. Я красивую бабу увижу, так места себе не нахожу И глупая мысль покоя не дает: почему она не может, почему другого целует? Некоторые от анекдота прямо-таки помирают: сотня, мол, жен у султана! и все они, мол, зверски угнетают бедняжку. Согласен принять муку на его месте! Ишак он и слабак турецкий!— Павел возбужденно хохотнул, чиркнул зажигалкой, прикуривая.— До войны я до ужаса баб боялся, краснел, бледнел, потел, слова не мог сказать, если какая из-под ресничек глянет. А в войну началось — вроде черт в душу влез: в госпитале ни одной медсестрички не пропускал, а после войны — вроде совсем с ума сошел, жеребец дун-дуковый! Женился, а меня все на сторону тянет и тянет, ровно магнитом! Жена, конечно, через полгода к своим родителям убежала, и тут я вконец разгулялся, как кот мартовский. Городок маленький, мужиков и парней нет, а девок-красавиц в каждом доме... Чуешь ты трагизм этого дела? Или нет?
— К чему ты это говоришь, Павел?
— А к тому, что герцогиня эта в свитере как пуля в душу врезалась. Хоть знаю — пустой номер. Осечка получится,— сказал он и упал спиной на постель, затягиваясь папиросой.— Таких у меня еще не было. А знаешь, кто она?
— Кто?
— Не княгиня, не герцогиня, а геологиня
Я у сестричек в регистрации резведку произвел. Геолог она. Можно сказать, землячка. Из Красноярска. Вероника Викторовна. Не замужем. А этот красавец хмырь — не муж. Но вроде жениха. Так я понял ее данные.
— А откуда он?
— Тайна, покрытая шибкой мглой. Пока не разведал. Видать, какой-то непростачковый инженер. В общем, крупняк, судя по внешним данным.
Он замолчал, и в сумраке палаты, налитой снежно-голубоватым отсветом зимней ночи, долго рдел и потухал огонек папиросы.
А на следующий день, когда мы опять встретили ее и его в холле перед обедом, я вдруг увидел, как возле Теннисного стола Павел вроде бы мгновенно преобразился, стал тоньше, стройнее в талии, во всем его облике появилось нечто оленье — и гордое, и плавное,— лицо со щегольскими шелковистыми усиками приняло ироническое выражение, смуглый румянец пятнами загорелся на скулах. Он внезапно подхватил с полочки ракетку, и смело подошел к «геологине» (она тоже брала ракетку), рыцарским кивком приглашая на партию.
— Разрешите... с вами?— опережая «кавалергарда», проговорил Павел и задорно поиграл ракеткой, глядя в темно-серые, едва успевшие удивиться глаза.— Я позор готов принять. От вас. Готов и не покориться, если повезет. Предупреждаю: играть не умею. А партию с вами хочу...
Она удивленно подняла брови:
— Занятно. Но откуда у вас такая решительность, если вы играть не умеете?
— Давайте, что ли. Одну партию. Поучусь Малость.
— Ну что ж. Давайте. Учитесь.— Она равнодушно пожала плечами.
Они начали. Я наблюдал за ними с млеющих в груди холодком, почти не узнавая Павла, а играл с молчаливой дикой отрешенностью, азарт ударял ракеткой, стараясь гасить, сначала портач! Промахивался, яростно стискивая рот, зло бледно (пропускал шарики, резко посылаемые ею, безмолвно подхватывал их с пола. Но минут через десять что-то чудодейственно переломилось в игре начал работать ракеткой с рассчитанной силой, гибкой ловкостью и быстротой, изумившей меня, и я подумал, что с этим парнем в разведке был (бы, пожалуй, надежно. Однако уже в следующую минуту Павел решительно бросил ракетку (и, подкидывая и ловя ладонью шарик, походкой подошел к партнерше и, легким наклоном головы изображая светскую учтивость, должно быть, заимствованную из какого-то кинофильма, проговорил, ерническим тоном самонадеянного баловня судьбы:
— Очень благодарен. Научили. Но обыгрывать вас не хочу. Очень вы интересная и непонятная женщина. У вас глаза прекрасные, а тепла в них нет. Я таких еще не видел. Благодарю.
— О, как это великодушно! — Она засмеялась, опять пожала плечами.— Научила вас играть, стали меня обыгрывать и отказались от победы? Изумительно, конечно.
Павел вежливо-холодно показал улыбкой белые до синевы зубы молодого сильного животного, примечательного своей телесной прочностью, атлетически широкой грудью и особенно загадочным сочетанием былого мужества и страдания, о чем напоминал пустой рукав, приколотый к новому кителю.
— Я очень уважаю женщин,— сказал он ровным бесстрастным голосом.— Особенно красивых землячек.
Он без стеснения, без тени неуверенности взял ее руку и, все, играя какую-то роль, с театральным наклоном головы поцеловал кончики пальцев.
Она молчала, а губы ее чуть морщились, будто готовые удивленно присвистнуть. Но тут «кавалергард», прищурившись в сторону Павла со снисходительной жалостью, сказал бархатным баритоном:
— Простите, дорогой, вы, вероятно, ошиблись. Здесь нет ваших земляков.
— Во-первых,— проговорил Павел, тонко бледнея,— я ни дорогой, ни дешевый. Свою цену я сам знаю. Во-вторых, я вроде бы пока никого не обидел.
— Совершенно верно,— спокойно ответил «кавалергард».— Пока не обидели (он подчеркнул слово «пока»).— Мы вас не задерживаем, дорогой...
— Лично вас я тоже не задерживаю, дешевый...
— Благодарю за комплимент.
— И я тоже: благодарствуйте. Я не на паркетах, а в окопах вошью воспитывался. Поэтому извините уж.
— Извиняю.
— Салют и вальс «На сопках Маньчжурии». Покеда!
Павел невозмутимо посмотрел в глаза «кавалергарда» и вышел из холла, крепкий, гибкий в каждом движении, и я снова представил его надежность в разведке, где он был хозяином положения, каким, по-видимому, хотел быть и сейчас.
В тот же вечер, вечер субботнего отдыха и танцев, я поразился Павлу вторично, увидев, с какой неотразимой решимостью он пригласил «геоло-гиню» танцевать, как стройно, упруго двигался вместе с ней под звуки радиолы, уверенно обхватив одной рукой ее узкую спину. Он что-то говорил, о помощи, тот и в грозный час не перестану искать ответы, выбирая форму зеленой равнин, откуда ближе путь к милосердию.
