Впервые мы увидели ее в холле санатория возле стола для пинг-понга.
Она была в сером свитере, в узкой прямой юбке, ее светлые волосы были коротко подстрижены, она откидывала их со лба после каждого разящего удара ракеткой, при этом темно-серые глаза ее кротко улыбались. В ту послевоенную пору был я студентом, не обходил вниманием ни одну молодую женщину и сразу заметил и эту ее улыбку, и ее сильную, тонкую фигуру, напоминавшую древнюю египетскую статуэтку. И главное, я заметил ее партнера — очень высокого, поразительно хорошо скроенного красавца со статью уверенного в себе человека, почему-то вызвавшего у меня колдовское видение туманного, далекого и студеного Петербурга. Я учился на историческом факультете, не был лишен воображения и, глядя на красавца гиганта, невольно представил сани с медвежьей полостью, мелькающие в морозных кольцах фонари, сыплющуюся изморозь в пролете Невского, над которым накалено и голо висела январская луна, взвизги полозьев, почти онегинский бобровый воротник на николаевской шинели, покрытой алмазным сверканьем («морозной пылью серебрится...»), и рассеянный снисходительный взгляд кавалергарда.
— Видал, артиллерист, какая пара в нашем Дом появилась! Экземпля-ары!..— восхищенно проговорил Павел, мой сосед по палате, бывший полковой разведчик, теперь учитель военного дела в сибирской школе под Иркутском.— Чуешь, какая картинка? Лебеди — да и только! Эх, ежели б де рука, поиграл бы я с нею в пинг-понг!..
В пронзительно синих глазах Павла весело промелькнули отчаянные огоньки; он поправил свой пустой рукав, приколотый английской булавкой к новому офицерскому кителю без погон, и, словно бы потягиваясь, вдохом выпрямил крутую грудь, заслоненную золотым панцирем орденов. А она легко выиграла, спокойно положила ракетку на стол, «кавалергард» с ласковым добродушием усмехнулся ей, набросил пиджак на плечи, они пошли к выходу, независимые, не замечая никого вокруг.
— Хороша пара, черт ее разбери. Прямо сказ-
— тысяча и одна ночь. Наверняка молодожены,— сказал Павел и затуманенными глазами проводил их до конца холла.
— Урожденная княгиня Голицына. Урожденный граф Шереметев,— пошутил я довольно глупо.— Откуда они, эти аристократы? Кто они? Анахронизм.
— Вот именно,— согласился Павел задумчиво. Помню, мы плохо спали эту ночь, я слышал,
как ворочался и дышал Павел, а мне все время представлялась ее безразличная улыбка, прямая спина гимнастки, ее движения возле теннисного стола, не резкие, а плавные взмахи ракеткой, и представлялась нежная усмешка молодого, проигравшего партию «кавалергарда», его дорогой пиджак на голубой шелковой подкладке, небрежно наброшенный на плечи. А мой товарищ по палате все длинно вздыхал на своей постели, взбивал кулаком подушку, шуршал одеялом, наконец, спросил негромко:
— Тоже не спишь, что ли? Ясно. Понятно. Небось, эта лебедиха в свитере перед глазами
— Что-то сон не идет,— ответил я, притвор позевывая.
— Угу,— промычал он ядовито и в полумрачный сел на постели, пошарил папиросы на тумбочке, заговорил с неожиданной злостью:— Чуешь, паря, что скажу тебе? Не ведаю, почему такое, а со мной иногда дьявольщина случается. Я как красивую бабу увижу, так места себе не нахожу. И глупая мысль покоя не дает: почему она не моя, почему другого целует? Некоторые от анекдота прямо-таки помирают: сотня, мол, жен у султана, и все они, мол, зверски угнетают бедняжку. Согласен принять муку на его месте! Ишак он и слабак турецкий!— Павел возбужденно хохотнул, чиркнул зажигалкой, прикуривая.— До войны я до ужаса баб боялся, краснел, бледнел, потел, слова не мог сказать, если какая из-под ресничек глянет. А в войну началось — вроде черт в душу влез: в госпитале ни одной медсестрички не пропускал, а после войны — вроде совсем с ума сошел, жеребец! Женился, а меня все на сторону тянет и тянет, ровно магнитом! Жена, конечно, через полгода к своим родителям убежала, и тут я вконец разгулялся, как кот мартовский. Городок маленький, мужиков и парней нет, а девок-красавиц в каждом доме... Чуешь ты трагизм этого дела? Или нет?
— К чему ты это говоришь, Павел?
— А к тому, что герцогиня эта в свитере как пуля в душу врезалась. Хоть знаю — пустой номер. Осечка получится,— сказал он и упал спиной на постель, затягиваясь папиросой.— Таких у меня еще не было. А знаешь, кто она?
— Кто?
— Не княгиня, не герцогиня, а геологиня.
Я у сестричек в регистрации разведку произвел. Геолог она. Можно сказать, землячка. Из Красноярска. Вероника Викторовна. Не замужем. А этот красавец хмырь — не муж. Но вроде жениха. Так я понял ее данные.
— А откуда он?
— Тайна, покрытая шибкой мглой. Пока не разведал. Видать, какой-то непростачковый инженер. В общем, крупняк, судя по внешним данным.
Он замолчал, и в сумраке палаты, налитой снежно-голубоватым отсветом зимней ночи, долго рдел и потухал огонек папиросы.
