Когда получили по почте не вызов, на который, как на чудо, все еще продолжала надеяться семья, а документы, Валентина Петровна ушла в спальню и легла лицом в подушку. Ей вспомнились мертвые глаза матери, полные невылитых слез, и она подумала, что та перед смертью оплакала разом все ее будущие беды...
Только пережили эту неудачу, как навалилось новое несчастье, затмившее предыдущее: у Юрки, младшего сына Валентины Петровны, узкоплечего серьезного очкарика, обнаружили в легком инфильтрат. Он бы, может быть, и дольше ходил с этим инфильтратом, доходившись либо до каверны, либо до выздоровления, но ему сделали в школе какую-то прививку, от которой поднялась температура почти до тридцати девяти. Сперва на это никто из домашних не обратил внимания: прививка, ну и прививка. А когда температура не упала ни через день, ни через два, ни через три, тут уж пришлось вызвать врача.
Врач, очень серьезный молодой человек, с неподатливым на хмурые морщинки гладким лбом, долго придирчиво выслушивал и выстукивал Юркину узкую спину. Что-то ему там не поправилось, за выпирающими, как зачатки крыльев, лопатками, за хрупкими ребрами, и он выписал направление на рентген.
В поликлинику Юрку повел отец, Павел Афанасьевич. Валентина Петровна потом уже, задним числом, ужаснулась: как она могла знать, что сын на рентгене, и не волноваться за результат? Вот бабушка... Да разве при бабушке вообще дошло бы до рентгена? Тем не менее она спокойно работала в редакции, когда раздался телефонный звонок. Муж начал:
— Ты только не волнуйся, Валя. Врач сказал, что бить тревогу пока рано, но у Юрия обнаружили инфильтрат.
— Это туберкулез? — тихо спросила Валентина Петровна.
— Не совсем,— чуть помедлив, отозвался муж.
Эта небольшая пауза, а главное, это и отрицание, и не утверждение потрясли Валентину Петровну больше всего. Она стояла с трубкой в руке, из которой раздавались механические короткие гудки, а секретарша уже наливала ей из графина воду и в уме готовила утешительные фразы...
Вскоре, как это чаще всего и бывает в жизни, беды стали утрясаться и рассасываться: со смертью бабушки примирились как с чем-то неизбежным, и уже готов был гранитный памятник с вделанным в него фарфоровым медальоном, с которого она смотрела навеки живыми, молодыми, непоколебимо добрыми глазами, Аринка устроилась в семеноводческую лабораторию — просто так, чтобы не болтаться год и чтобы шел стаж, и вдруг неожиданно для всех, а для себя тем более, увлеклась работой, даже выписала журнал «Селекция». Она с облегчением вычеркнула из своих жизненных планов совершенно случайную медицину (никто из ближайших родственников ею не занимался). Отныне сельскохозяйственная академия, и то — заочно, чтобы были свободные деньги, которые можно бездумно тратить на духи, перчатки, сумки, японский складной зонтик и десятки других элегантных женских пустяков. Пошло на лад и у Юрки. После полутора месяцев лечения в крымском санатории инфильтрат сократился чуть ли не вполовину, а сам Юрка выглядел таким щекастым малым, что только по очкам да по оттопыренным ушам его и удалось узнать на групповой фотографии.
